Имя

Быть готовым к смерти не значит быть готовым ко всему. ©

Солнце просыпалось под мелодичный шепот крупных капель, разбивающихся о позеленевший асфальт. Оно было еще холодным, не осмеливаясь развевать тепло своих лучей по истерзанному ночной бурей воздуху. Оно еще не спешило будить птиц, чье пение грозилось заглушить отдаленное эхо безумного ливня, силы которого иссякли всего полчаса назад — перед самым восходом. Было еще слишком рано, чтобы кому-то из горожан выпала честь увидеть робкую поступь молодого солнца. Но было уже поздно, чтобы гомункулу удалось отвязаться от алхимика до рассвета. Потому что вот он, рассвет, — глядит прямо в тебя и плавит сумрак вокруг, касается высоких блестящих крон и черепичных крыш, зажигая их, точно свечи. Вот он, восстающий из бушующего мрака и вдыхающий жизнь во все спасшееся, во все живое. Вот он, пробравшийся сквозь дыру в бетоне и ухватившийся за взмокшую золотистую косу и слипшиеся от влаги ресницы. Вот он, рассвет, прямо перед тобой — плещется в жидком янтаре свирепо сверкающих глаз. — …Вы даже не решаетесь называть людей по именам, вы избегаете их, только бы лишний раз принизить «этих никчемных», — юный алхимик тяжело дышал. Он был уже не в состоянии каждую секунду держать преобразованный из протеза клинок наготове: лезвие неумолимо тянулось книзу, содрогаясь… Но ведь это тот самый мальчишка — тот, кто никогда не сдается. Тот, кто будет бить словом, если тело уже не слушается. — Как же это нелепо… Хватит уже цепляться за свое «превосходство», хватит унижать тех, кому уступаете! И ты, проклятый мудак, хватит называть меня Фасолиной! — с озлобленным хрипом. — У меня, вообще-то, есть имя! Гомункул лениво перевел на него взгляд: вместо города, ласкаемого посмелевшим солнцем, — иссиня-багровые пятна на черной коже одежд, вместо торопливого ропота бьющей по водосточным трубам воды — одышка. Вместо приветливого живительного тепла — ледяная сталь ярости. «Он действительно не собирается проигрывать». «А я — уже не умею». Гомункул оттолкнулся ладонью от испещренной трещинами стены и, пошатываясь, встал на ноги. Из выбитого окна выскользнул слабый, отставший от сбежавшей бури порыв ветра. Тот, кого люди называли чудовищем, твердыми шагами двинулся к юному алхимику: от оголенных ступней с гремучим скрежетом отскакивали толстые осколки запыленного стекла. Рассвет молчал. Молчал и тот, в чьих глазах он находил себе пристанище. Сил нет. Все выгорело, как пожранный одной-единственной искрой стог жухлой травы. Существо, бессмертное и безмолвное, окутало алхимика своей тенью, загнало в угол и прибило его мокрые плечи к сухому кирпичу. Лопатки резануло от удара, который пришлось принять — уже не отразить. Темно. А где-то снаружи рассвет, где-то там — жизнь, что опасливо вслушивается в плеск воды. А здесь, в сердце развалин, лишь сумрак, пепельным пурпуром оседающий на глубине навсегда потухших глаз, здесь — смерть, морозное дыхание которой волной колючего озноба расходится по коже. Но свет гордости все еще просачивается сквозь светлые радужки и развевает тьму. И тьма это чувствует. Каждый раз чувствует, что исчезает, как только появляется он. — У меня, вообще-то, тоже. В голове отныне пусто. Ничтожный мысленный шорох горделивых речей и обещаний самому себе спугнул суровый, будто каменный голос, тяжесть которого взвалилась неподъемной глыбой на вздрогнувшие плечи. Алхимик поднимает на гомункула глаза. Там — замешательство, там — вопросы. Там неожиданный, неподдельный, неподвластный страх. Страх ученого перед упущением.  — Ты ведь знаешь, что я не всегда был Завистью. Знаешь, что мы люди, которых насильно выдернули в этот мир из-за Врат и оклеветали. Ты знаешь, что никто из нас не желал себе такой участи. Ты знаешь, что многие из нас хотят вернуть себе прежние тела, души, имена — вернуть себя. Мы такие же, как и ты. Вот только тебе плевать, — солнечный луч пронзил завесу темно-изумрудных волос и сузил в едва видимую нить вертикальный зрачок. — Тот, кто всегда готов отдать свою жизнь, не дорожит ею. Тебе на деле ничего не нужно. Ты не хочешь знать, или понимать, или пытаться понять. Ты готов сколько угодно вопить и отстаивать свое имя, но так ни разу и не подумал спросить о моем. Ногти, продавливающие кожу сквозь плотную ткань. Рубиновая кровь, огибающая застывшие на подбородке пальцы. Бессильное молчание, сушащее сжатые губы. Стук капель, отсчитывающий секунды до полного восхода солнца — мига, когда рождается день. И умирает рассвет. Так ведь заведено законами природы? «Теми же самыми законами, что твердят о смерти, после которой ничего нет?» Гомункул стискивает зубы и с размаху толкает тут же споткнувшегося юношу вбок — на груду рухляди. Алхимик немо карабкается и отчаянно цепляется взглядом за споро отдаляющейся силуэт. Его дыхание — он еще дышит — эхом отлетает от высоких стен, и гомункул слышит, как в этом эхе теряется трель воды, теряются свет и тьма, теряется весь мир… Само наше существование противоречит каждому из природных законов. Их для нас не существует. Мы живем, вечно живем лишь по одному, своему собственному: Всегда Пока чей-то рассвет еще не наступил, Чей-то закат уже давно погас в ночи.