Удар

— У него большой потенциал. Фугаку с удивлением посмотрел на Итачи, замерев с пиалой чая. Был теплый пятничный день, почти вечер — тот самый летний вечер, когда крики ласточек еще не слышны, а солнце как в полдень опаляет ветви деревьев. Они с сыном стояли на широкой веранде их дома, наблюдая за тем, как тренируется Саске: Итачи терпеливо ждал, когда тот освободит двор, чтобы занять его самому. Саске придумал новый прием на прошлой миссии — удар — и теперь почти маниакально оттачивал его целыми днями, несмотря на то, что на той же миссии он получил серьезную травму левой руки, а растяжение на ноге до сих пор временами беспокоило его. Фугаку оправил воротник своего темно-зеленого халата и улыбнулся так, как умел только он: нешироко, сдержанно, одними уголками губ, но все же по-настоящему. После этого он отпил чай из пиалы и вместе с Итачи снова продолжил наблюдать за Саске. Тот их пока не замечал. — Потенциал, говоришь? — повторил Фугаку, а Итачи кивнул. Пальцы его рук обхватывали локти, а на губах, как и у отца, была тень улыбки, которую умел делать только он: невесомую, прозрачную, отсутствующую, но все-таки теплую. — Очень большой, — тихо сказал Итачи, все так же безотрывно глядя на младшего брата. Летний ветер мягко трепал кончики волос Итачи, а в его глазах, как в зеркале, отражалось высокое бело-голубое небо. Саске наконец-то остановился перевести дыхание, а потом и закончить. — Он станет намного сильнее меня и намного превзойдет меня. — Удивительно слышать это от тебя, — сухо усмехнулся Фугаку. — Ты его не перехваливаешь ли часом? Итачи посмотрел на отца. Небо пропало из его глаз. Теперь там играла черно-золотая зелень слив. — Нет, — все так же спокойно и четко ответил он. — Это голый факт. Когда-нибудь Саске его осознает и, — Итачи снова посмотрел на брата, — прекратит тренироваться с поврежденным телом. — Пусть уже идет к себе, — согласился Фугаку, и в это время Саске, как будто услышав их, повернулся к ним и невольно застыл, наконец-то замечая, что они наблюдают за ним. Он был в свободных темно-зеленых бриджах, давно без футболки. Его спина была мокрой от пота настолько, что блестела на солнце, как будто была в воде, а бинт на руке запылился и стал серым, сальным и скомканным. Саске глубоко дышал открытым ртом, его грудь ходила туда-обратно часто и загнано, растрепанные волосы лезли в его разгоряченное лицо, а глаза были ясными и настойчивыми. Итачи внимательнее всмотрелся в них и увидел тот самый блеск, что он назвал отцу только что потенциалом, — вызов им всем и всему миру. — Ты прав, он станет очень сильным шиноби, — не без ноты гордости проронил Фугаку перед тем, как развернулся и окунулся в прохладу дома, скрываясь в нем, а Итачи все так же безотрывно смотрел на Саске, ловя на себе его пристальный и постепенно становящийся вопросительным взгляд. — Не только шиноби, — тихо добавил он, но уже как будто самому себе. Саске нагнулся и поднял свою футболку, отряхивая ее от пыли, камешков и веток и неловко, усталыми движениями натягивая на себя. А потом направился прямо к веранде, куда взобрался и где остановился перед Итачи. — Можешь идти, я закончил, — сказал Саске. Он все еще глубоко дышал, его грудь до сих пор ходила ходуном, и Итачи не считал это хорошим признаком. Как и то, что его брат автоматически держался за свою левую руку. Как он умудрился ее повредить? Ведь это не ведущая для него рука. Он в целом не слишком ладит с этой рукой — Итачи это знал из многочисленных тренировок с братом, поэтому никогда не видел угрозы в ударах его левого кулака. Саске нужно было идти к себе, переодеться, позаботиться о руке и смыть пот и грязь. Кроме того, мать просила, чтобы Итачи напомнил ему об ужине, но они оба молчали и стояли друг напротив друга. Когда, наконец, взгляд Саске с того самого, горящего, медленно сменился на испытующий, он все-таки спросил так же сипло: — Ну как? У меня получалось? В глазах Итачи уже не сияли ни небо, ни ветви слив. Получалось — мягко сказано, даже учитывая поврежденную руку. Получалось — то, что Саске ожидал услышать здесь и сейчас и знал, что имел на то полное право. — Могло бы быть и лучше. Ты должен тренироваться больше, — однако к абсолютному непониманию Саске твердо и кратко говорит Итачи, — тогда станешь сильнее. Мать просила передать, что ужин готов. Глаза Саске после секундного замешательства снова блестят, но уже другим огнем — огнем иного материала и чувства. Это огонь рвущейся оскорбленности. Итачи едва сдерживает улыбку, хотя она так и рвется на его обветренные губы. Саске разворачивается и уходит молча, явно недовольным и задетым, напоследок кинув острый взгляд на брата. Впрочем, Итачи кажется, что он ледяным тоном произносит: «Не голоден», - но сам в том не уверен. *** Могло бы быть и лучше. Да, лучше быть действительно могло бы. Например, если бы не была повреждена рука. Если бы усталость и многочасовая тренировка не взяли свое. Если бы Саске не рвался отточить свой прием до следующей миссии. Если бы… ну да, да. Саске до боли стиснул зубы и изо всех сил затянул на руке чистый бинт — пальцы тут же стали красными, болезненными и плотными. Он долго смотрел на свою повязку, готовую и пахнувшую аптечкой и лекарственными травами. Она была белоснежной. Кристальной. Теплой от горячих пальцев Саске. В конце концов его рука безмолвно легла на колено, а сам он откинулся назад на постель, бесцельно смотря в потолок. Могло бы быть и лучше. Могло бы быть и лучше? Конечно, быть могло бы. Лучше, чем есть, быть всегда может. Например, отношение к нему Итачи тоже может быть лучше. Насколько Саске помнил, Итачи ни разу за жизнь не создавал новых приемов или новых техник. Никогда. Но Саске же сделал это. Случайно и неожиданно для самого себя, но сделал и теперь улучшал свой собственный прием и оттачивал его, как скульптор — камень. Какаши говорил, что у него отлично получилось и не стоит останавливаться. Мать сказала, что рада за него, а отец кивнул с довольным видом. А Итачи… Для Итачи могло бы быть и лучше. Для Итачи это ничто. Для него это мало и ни о чем ему не говорит. Саске прикусил губу, ощущая, как его горло перехватывает волна обиды и злости. Итачи уже очень давно не говорил ему подобного, и Саске думал, что наконец-то достиг порога, когда брат скажет что-то иное. Но — могло бы быть и лучше. Вот и все. Насколько Саске помнил, он всегда хвалил Итачи. Он всегда восхищался им в открытую, без стеснения — да, и это получалось само по себе, ведь почему нет, почему же нет, ведь брат заслуживал это? Но Итачи никогда не хвалил его самого. Он был добр, он был его старшим братом, он улыбался ему, он заботился о нем, но он никогда, никогда, никогда не считал его… кем? Кем? Равным себе? Как же это смешно. До одури смешно. Саске сделает все для того, чтобы быть наравне с ним. Он сделает все ради этого, и тогда, да, тогда Итачи будет для него просто брат, а не старший брат. Но досягаем ли Итачи? Саске иногда сомневался, хотя не желал в том признаваться. Но когда, наконец-то выйдя из комнаты, чтобы подкрепиться ужином, прошел по веранде мимо места, где до этого был сам, а сейчас тренировался его старший брат, он снова об этом подумал. Да, Итачи недосягаем — Саске жил с этой истиной с детства и тем не менее никогда не мог смириться с ней. Она обижала его и возмущала до глубины его естества. Она казалась ему чуждой и неправильной, отделяющей его от его же брата, хоть она и пахла восхищением, но восхищением обреченного, восхищением проигравшего, восхищением обманутого ребенка. Перешагнуть эту истину непросто, особенно когда видишь, как четки и точны удары Итачи по снаряду, как легко и непринужденно он управляет своими чакрой и телом, как сосредоточенно и мягко блестят его глаза, но уже давно без азарта, тускло, обыденно, рутинно, ведь и Итачи известна та простая и ужасная истина. Перешагнуть ее нелегко, особенно когда вдруг понимаешь, что смертельно обижен и задет глупым «могло бы быть и лучше», которое бесит как ничто другое на свете. Но в то же время ты ощущаешь прилив силы и уверенности, потому что понимаешь, что истина, которой тебя кормили, не всегда истинна. «Я смогу», — твердо сказал себе Саске, молча и с вызовом смотря на тренирующегося брата. Я смогу. У нас одна кровь. Я всегда говорил себе это и всегда жил наперекор той истине, потому что Итачи — мой брат, и я — его брат, и нет ничего недосягаемого на этой земле, особенно в нем, в нем особенно. Это иллюзия. Он признает это. Он признает то, что я равный ему. Что я уже не ребенок. Что я тоже могу быть ему опорой. Я смогу, я… — Эй, Саске! — вдруг позвал Итачи, прервав упражнения, чтобы отдохнуть. Саске молча ждал, не желая говорить ни одного лишнего слова — да, он был чертовски зол. — Как думаешь, удар, который я делаю, можно использовать в ближнем бою с двумя людьми? Конечно можно, считал Саске. Тем более тебе. Твой удар будет в меру сильным и в меру быстрым — таким, каким можешь сделать его только ты. И то, что так можешь сделать только ты, восхищает меня, удивляет меня и заставляет меня ненавидеть тебя. Ведь ты недосягаем для меня. Ты заставляешь меня верить в это, но зачем? Зачем ты заставляешь меня думать, что я не равен тебе? Ведь это не так. Я могу быть лучше, я и буду лучше. Но удар использовать в ближнем бою с двумя людьми можно, как бы то ни было. Саске собирался сказать именно это, но с его приоткрытых губ неожиданно для них обоих слетело ледяное и жесткое: — Могло бы быть и лучше. Брови Итачи удивленно поползли вверх, Саске почувствовал, как его уши в секунду загорелись. Но ровно вместе с этим он ощутил горячее и ядовито-сладкое ощущение отмщения, которое как скользкая змея обжигала его грудь. Саске глубоко вздохнул, ощущая себя вконец раздосадованным, и пошел дальше, не намереваясь ни секундой больше находиться здесь. Ответ на свои слова он не получил, но тот был понятен и без слов. Саске снова был глупым младшим братом. И это чувство было настолько паршивым, как никогда. Если бы он помедлил хотя бы секундой, то окончательно возненавидел бы в себе то, что называли «младшим братом». *** Впрочем, к ужину он уже остыл. Но по-прежнему ощущал себя раздосадованным и подавленным. Рука к вечеру разболелась еще больше. Обезболивающее Саске намеренно не пил: у него было паршивое расположение духа, и ему почему-то до темного, ненормального удовольствия хотелось ощущать тянущую и вяжущую боль в руке. Она доходила до плеча и тупо отдавалась в нем. Это было изумительно отвратительно и сладко одновременно. Они ужинали впервые за долгое время все вместе: Саске уже заканчивал, родители пока еще нет, Итачи же отказался от еды и пил отвар, который мать давала ему после затяжной болезни. Он болеет чаще, чем я, думал Саске, смотря через стол на него. Но чем дольше он смотрел на своего брата, тем тяжелее и тоскливо-мучительнее становилось у него в груди. Почти до скребущего, скрежещущего ощущения. Он часто думал о том, почему именно Итачи? Почему из всех шиноби Конохи, Страны Огня, остального мира он одержим одним Итачи и его признанием? Почему именно своим братом? Вокруг них так много тех, кто не уступает ему. Третий Хокаге. Какаши. Их отец Фугаку. И все они давно признали Саске и видят в нем достойного шиноби, способного расти еще дальше. Так почему же ему мало того? Мало, мало, мало. Почему он чувствует себя неудовлетворенным? Неполным? Раздраженным? Ищущим? Почему ему нужно только одно признание? Однажды Фугаку сказал Саске, что успех и пример Итачи помогают ему расти и развиваться. Саске промолчал, потому что успех или пример Итачи не помогали ему расти или развиваться. Они помогали ему злиться на себя и на него. Они помогали ему думать, что его брат далек и бесплотен, недосягаем и высок. Но ведь это не может быть так. Саске знал, что хотел всегда, сколько помнил себя, и его жажда становилась все больше и больше, — взобраться на эту вершину. Ощутить, что она вовсе не кристальная и белоснежная, как бинт на его руке, а настоящая, теплая, родная. Конечно, Саске любил его. Пусть он сегодня так сильно злился, но он любил его. Никто не смеет упрекнуть его в обратном. Чем больше сил он бросал на то, чтобы достичь Итачи, тем сильнее он любил его и тем больше одержим становился. И ему так больно, что его любовь никогда не достигнет брата, пока они не равны, к сожалению. До тех пор Итачи никогда не увидит его настоящего и всегда будет считать глупым младшим братом. Почему так паршиво быть младшим братом? Почему так паршиво, когда твой старший брат — Итачи? Рука заныла сильнее, почти до колик и судорог. Саске из последних сил встал из-за стола, благодаря мать за ужин, и только после этого с неудовольствием заметил, что встали они с Итачи одновременно. Судя по лицу того, абсолютно случайно. Не сговариваясь, они вместе пошли по коридору каждый к себе. Стоял уже полноправный вечер, темнело, пели цикады, но спать ложиться было еще рано — а в доме так пахло лепестками садовых горьких цветов, разложенных на просушку. Саске шел, отчего-то прислушиваясь к невесомым шагам Итачи рядом и считая их про себя. Да, они сейчас рядом. Плечом к плечу. Могут коснуться друг друга и иногда даже касаются. Но ощущается ли это? Ощущается ли, что они рядом? Ощущалось ли это когда-либо по-настоящему? Саске не знал. Действительно не знал, и это его пугало. — Болит? — поинтересовался Итачи тем временем, указывая взглядом на руку своего брата. Он смотрел внимательно и участливо, его глаза тускло, матово светились в приглушенном свете коридора. Итачи — заботливый старший брат. Это правда. Он всегда был хорошим старшим братом и всегда знал, что с Саске, но сейчас тот понимал, что смысла в этом никогда не было. Для него самого, по крайней мере. Во многом смысла не было. И при этом Итачи никогда не давал ему то, что Саске было нужно по-настоящему. Никогда. Могло бы быть и лучше — вот, что он давал. — Тебе не стоит тренироваться с травмами, — продолжал Итачи, не дожидаясь ответа, и они остановились у его комнаты. Комната Саске была за поворотом коридора. — Я хочу закончить свой прием к следующей миссии, а она через пять дней. Итачи только недовольно покачал головой. Его лицо в тени казалось очень взрослым, строгим, усталым и возражающим. Разумеется, ведь как еще себя можно ощущать, когда говоришь с глупым младшим братом, так ведь, Итачи? — Ты слишком безрассуден, — настаивал он на своем. — Это не приведет ни к чему хорошему. — Приведет, если я постараюсь, — с такой же страстью возражал Саске. — Ты слишком самоуверенный. — И это плохо? — Это не даст тебе увидеть свои собственные возможности. Саске не выдержал и невесело усмехнулся. — А что же мне даст их увидеть? Может быть, ты? Итачи в ответ смерил его спокойным и прохладным взглядом, и Саске искренне показалось, что этот взгляд был свысока и с оценивающей ноткой. Но он был к тому готов. Он еще с десяти лет готов встретиться с холодом своего брата, как бы ему то ни не нравилось, а теперь Саске еще и готов ответить на этот холод. Он вырос. Он сильный и способный на многое. Он уже не поверит в ту иллюзию, что старший брат для него недосягаем. — Зависть — плохой помощник, — вдруг устало выдает Итачи и сразу же после этого скрывается в своей комнате, закрывая дверь прямо перед застывшим от изумления и неверия лицом Саске. Тот еще долго так стоит, вслушиваясь в тишину коридора и отдаленные голоса родителей и остановившимся взглядом смотря в дверь напротив. Зависть? Зависть? Для Итачи все это всего лишь зависть? Так он называет все то, чем Саске жил всю свою жизнь? Низкой и мелочной завистью? «Зависть», — потрясенно повторяет про себя Саске, понимая, что его самого и его чувства еще никто и никогда так не унижал до этого. *** Зависть. Господи, зависть? «Зависть», — с клокочущим раздражением и острой ненавистью роняет про себя Саске, все еще переваривая вчерашнее открытие того, как Итачи видит его отношение к себе. Зависть, значит. Это слово похоже на остро отточенный кунай, который пришлось заглотить, но он все равно продолжает резать изнутри. Вот значит как. Саске отлично знал, что такое зависть. Настоящая, злая, удушающая зависть. Он испытал ее к Наруто, когда тот научился технике призыва, а сила его Расенгана превосходила в то время силу Чидори. Тот день был сумбурным и беспокойным, и из него Саске запомнил только Наруто, ту огромную жабу, что он вызвал, невероятную дыру в камне от Расенгана и давящую грудь зависть. Разумеется, ведь Итачи, когда узнал об этом, похвалил Наруто. Похвалил Наруто. Лично при их случайной встрече. Саске он не хвалил никогда. Нет, я ему не завидовал, ни разу по-настоящему не завидовал, хотя имел право и мог бы, вяло думал Саске, сидя на веранде утром. Он снова делал перевязку, потому что ночью отлежал больную руку, и она кровоточила. Итачи опять тренировался во дворе под зелеными сливами, а Саске безучастно наблюдал за ним. Нет, он не завидовал своему брату — не хотел. Даже если он злился из-за успехов брата, то злился на себя, не на него. Саске воспринимал их как должное, как неоспоримый факт. Такой же неоспоримый, как наличие родителей. Как наличие имени. Как наличие воздуха, воды, огня и земли. Любовь к нему Саске воспринимал так же. Как неоспоримый факт. Как должное. Как необходимое. Как воздух, воду, огонь и землю. Как то, что движет им каждый день, — нет, им движут не успехи Итачи. Не одобрение отца, не техника призыва Наруто и сила его Расенгана, не похвала и доверие Какаши. Им движет любовь. Желание, чтобы ее увидели, оценили, признали. Желание стать тем, кто ее даст. Кто будет достоин, чтобы она была равной его недосягаемому брату. Неужели Итачи об этом не знает? Не догадывается? Такого не может быть. Зависть. Зависть? Всего лишь зависть? Все, во что он оценивает чувства своего младшего брата, это зависть? Саске, раздраженно цокнув, завязал узел на бинте и со вздохом откинулся на деревянную опору веранды. Итачи тоже подошел и подсел неподалеку — не близко, но и не далеко, на дистанции. Он отдыхал. Его дыхание было ровным, но немного учащенным. Саске исподлобья посмотрел на его поднимающуюся грудь, а потом — на лицо. Оно было свежим, но по-прежнему флегматичным. И тем не менее оно всегда нравилось — притягивало и привлекало — Саске именно таким. Потому что он знал, что за ним что-то есть. Чуял это, как голодный пес. Знал, что может это увидеть, если постарается, может изменить это выражение отстраненности. Но Итачи все еще не позволял узнать, что за его лицом. — Я не завидую тебе, — сказал Саске. Он чувствовал, что должен это сказать, иначе слово «зависть» сожрет его до последней кости. Итачи убрал со лба выбившиеся из хвоста волосы и безо всякого выражения взглянул на брата. — Так ты теперь не мой соперник? — спросил он, но Саске угадал в его ровном голосе и движениях губ улыбку. Итачи смеется. Как всегда смеется над ним, когда он серьезен. Как будто Саске смешон, когда серьезен. Как будто трудно поверить в то, что он может быть серьезным. Но у Саске уже не было сил злиться. Ему не хотелось сегодня злиться. Он не мог злиться. Слово-кунай «зависть» исполосовало его до ощутимой моральной кровопотери. — Ты видишь во мне только соперника? — тем не менее серьезно продолжал Саске. Итачи на этот раз усмехнулся. — Его видишь во мне ты. — За что же я соперничаю с тобой, по-твоему? — нахмурился Саске, потому что знал — им уже давно не за что соперничать, и брат не сможет возразить на эту правду. Итачи молча улыбнулся и потянулся за флягой с водой. Ответа он действительно так и не оставил. Саске знать его тоже не хотел. Его просто не было. Все, за что Саске может сейчас соперничать, — это за право быть с братом как его сильный брат, уже сам способный дать ему все, что горит в этой груди. Итачи пил флягу крупными глотками, шумно, жадно, ведь утро было уже таким жарким, а воздух — сухим и трескучим. Саске видел, как вверх-вниз ходит кадык его брата. Ритмично, но все еще плавно. Итачи — сгусток ритма и плавности. А кто Саске? Кто же он? Кто он для Итачи? — Скажи честно. Я когда-нибудь смогу стать таким, как ты? — спросил Саске, не выдержав напора кунаев под названиями «зависть» и «могло бы быть и лучше». Он не знал, зачем сделал это. Это был последний вопрос, который он в открытую задал бы им обоим — себе и Итачи. Что он хочет услышать в ответ? Что-то из разряда «стань сильнее»? Тренируйся больше? Ты безрассуден? Или что-то новое? Чем еще его попытается утопить и отбросить от себя его старший брат? Но Итачи молчал и смотрел почти с сожалением и искренней виной. Саске показалось, что что-то стало поперек его горла. Что-то не давало ему вздохнуть. Что-то душило его, но вливало кислород через кровь. Саске знал, что это. То, что помогало ему становиться сильнее и тянуться выше вопреки всему. Вопреки Итачи в первую очередь. Ненависть. Ненависть к собственным сомнениям и к оберегающей его заботе Итачи. Ненависть к словам «старший и младший братья». Саске встал и выпрямился во весь рост, смотря на Итачи сверху вниз. Они — младший и старший братья, у них есть свои роли, но Саске не будет мириться с ними. Они не дают ему его брата, не дают ему покоя, не дают ему излить свою настоящую, не задавленную и переиначенную их ролями любовь и стать сильнее. — Я стану лучше тебя, вот увидишь, — четко и уверенно говорит Саске, ни сколько, даже в шутку не сомневаясь в своих словах, и уходит, чтобы начать свою тренировку вне дома. Пусть даже его рука раскрошится на миллион частей. *** Наверное, он и правда иногда безрассудный. Тренировка во весь день не прошла бесследно во всех отношениях. К вечеру она дала о себе знать адской болью в левой руке, ноге и небольшим жаром. Саске лежал в постели с восьми часов, досадуя на свое тело и самого себя, а Микото к десяти вечера принесла ему туго набитую аптечку, чтобы сменить повязку на руке. — Пожалей себя, Саске, — безрадостно покачала головой Микото, когда закончила: ее повязка была аккуратнее и теплее, как маленькое произведение искусства материнской любви. Саске невесело смотрел на мать из-под челки. — Если ты отдохнешь один день, ничего не случится. — Мне некогда отдыхать, — отрезал Саске. Микото только укоризненно улыбнулась. — Ты такой упрямый. Саске промолчал, отвернувшись в окно. Он не был согласен с тем, что упрям. Упрямство — это бесцельность и ребячество. Он же целеустремленный, а не упрямый. Он любит идти к своей цели, любит добиваться своего, любит идти до последнего и на все. Они все его неправильно понимают. Итачи считает его еще безрассудным мальчишкой и завистником. Мать — упрямцем. Отец — наверняка ненадежным. Они его недооценивают. Но почему? Что они ждут от него? Наверное, эти переживания еще бы долго не воскресали у него, если бы не случилось мерзкое «могло бы быть и лучше». — Что делают отец и Итачи? — спросил Саске, все так же смотря в окно, когда мать уходила. Микото обернулась уже на пороге. — Отца нет дома, а Итачи, кажется, у себя. Тебе кто-то из них нужен? — Нет, — ответил Саске. Микото ушла молча, а он все еще смотрел в окно и не хотел отводить от него выпотрошенного взгляда. За окном была прозрачная темнота летнего вечера — медовая и сероватая, а над садом и бамбуковым забором серо-сине-белым бархатом мерцало небо. Пахло пылью и ночью, ветер колыхал белые занавески на окне, а Саске все смотрел и смотрел на них, почему-то ощущая себя опустошенным. Он вырос и способен любить и заботиться. Саске чувствовал это с каждым днем все сильнее, и ему нравилось это. Но он вырос для себя, для остальных и пока еще не для них. Не для Итачи. Наверное, это его вечное проклятье — проклятье быть младшим братом. Его клетка и цепь. Отмоется ли он когда-либо от этого позорного клейма? Никто не понимает, как это позорно и трудно. Как это несправедливо и неправильно, когда старший брат не верит, что ты уже можешь тоже быть ему опорой. В дверь постучали. Саске прокашлялся в знак того, что не спит и слышит, но говорить ему не хотелось. И знать, что матери нужно от него, тем более. — Ты что-то хотел? Саске в неверии повернул голову от окна и выцепил взглядом темный силуэт Итачи на фоне бледного желтого света из коридора. Это было так странно и почти мистически — его фигура в сиянии иного, чем в этой комнате, мира. — Что? — с непониманием переспросил Саске, с трудом привстав на локти — рука тут же взвыла, но он сдержал свой стон. Итачи с секунду постоял на пороге, а потом все же зашел и закрыл за собой дверь. — Мать сказала, что ты спрашивал меня. Тебе что-то нужно? — Ничего, она меня не так поняла, — хмуро бросил Саске. Ему пришлось лечь обратно на подушку, левая рука совсем не держала его и грозилась разразиться кровотечением. Болеутоляющее он снова не пил. Ему не хотелось. Ему нужна была эта боль в руке, как воздух. — Я предупреждал и знал, что все закончится этим, — сказал Итачи и кивнул на Саске с его ранением. Тот стиснул зубы, под одеялом раздраженно сжимая в кулаке простынь. — Я тоже, и что с того? — отчеканил он, меньше всего на свете желая, чтобы Итачи отчитывал его. Тот тихо вздохнул. Точнее, Саске только увидел это по высоко поднявшейся и опустившейся грудной клетке своего брата. Интересно, его грудная клетка выдержала бы его новый удар? Тот самый удар, который так упорно оттачивал Саске? Удар, который врезался бы в его сердце и вызывал бы в нем хоть что-то? — Ты очень раздраженный в последнее время. Я присяду? — Итачи взялся рукой за стул у стены, а в ответ ему кивнули. Он пододвинул стул к постели и сел на него, сложив руки и внимательно, почти грустно смотря на Саске. — Я всего лишь утомлен, — солгал тот, хотя, скорее всего, он был действительно утомлен. Очень сильно. Много лет как утомлен. Всю свою жизнь. — Правда? — с недоверием переспросил Итачи. Саске молчал. Ему хотелось смотреть в окно, но вместо этого приходилось смотреть на Итачи. Внезапно взгляд того как будто смягчился, и Саске не успел опомниться, как рука его брата поднялась и потянулась к его, раненой. Но Саске перехватил ее больной рукой быстрее, чем та достигла его. Итачи с удивлением взглянул на горячие, покрасневшие пальцы, которые вопреки боли крепко и предупреждающе сжимали его предплечье. Но он не стал пытаться убрать руку. Он внимательно и пристально разглядывал брата, который не захотел, чтобы его касались. Итачи был сбит с толку тем и пытался понять причину. По крайней мере, Саске так казалось. А еще ему казалось, что его брат — дерьмовый старший брат, на самом деле. Что его забота — дерьмо, давно изжившее себя. Что все дерьмо, что он делает с этим добрым лицом старшего брата, только злит и обижает. Что если бы он сам, Саске, был старшим братом, он никогда бы не держал такую дистанцию с Итачи, он вытянул бы его за эту руку к себе, к своему плечу, чтобы быть с ним равным, чтобы дать Итачи быть сильным, любящим и взрослым рядом с ним. Саске поступил бы так. Потому что он любил Итачи, но тот… что он вообще хочет сделать или доказать своим поведением? Что? Саске не понимал. Никогда не понимал и не поймет. Ему остается только быть сильным. Ему остается только превзойти Итачи и не миром, а войной доказать ему, что они равны. — Быть младшим братом такое дерьмо, — сказал Саске, и его рука плотнее обхватила предплечье Итачи. Тот невесело улыбнулся. — Почему? — доверительно спросил он и как будто нагнулся ниже в этот момент — Саске мог поклясться, что он нагнулся ниже. Да, точно нагнулся, потому что его рука с плавным напором двинулась дальше, и Саске только сильнее сжал ее. Он не мог ее отпустить. Она была в его пальцах — он поймал ее хоть на миг, но поймал. Рука его брата ведь тоже недосягаема. — Ты всегда ребенок, — отвечал Саске, завороженно смотря, как невеселая улыбка Итачи становится все ближе. — Ты всегда недооценен и недопонят, потому что все всё еще считают тебя слабым и маленьким. Ты не докажешь им обратное, каким бы ты ни был, сколько бы тебе ни было. Ты пытаешься, ты так пытаешься, но они… но твой старший брат все равно видит на твоем месте ребенка. Он не понимает, что ты уже сильный. Но он не принимает ни тебя, ни твою силу и отвергает все это. Потому что он все еще считает, что ты мог бы быть и лучше. Саске замолчал, а Итачи наклонился еще ниже, ниже, пока его теплый лоб не соприкоснулся с влажным и горячим лбом его младшего брата. Его рука все еще была схвачена огненными пальцами Саске. — Но младшие братья всегда вырастают, — прошептал Итачи — тихо, спокойно, уверенно. Саске касался своим носом его, они дышали друг на друга, а глаза Итачи были так близко, так рядом — как никогда. Темные, глубокие глаза, иногда холодные, далекие и матовые, сейчас казались теплыми, понимающими и близкими. — Я никогда не вырасту для тебя, судя по всему, — холодно возразил Саске, но в его голосе все-таки промелькнула подавленная обида. — Ты не признаешь меня и мои успехи как шиноби. Как твоего брата. — А вот я бы не переживал, если бы был твоим младшим братом, — улыбнулся Итачи. Его свободная рука мягко коснулась волос Саске, и тот во все глаза уставился в лицо, которое вплотную соприкасалось с его собственным. — Шутишь, — попытался усмехнуться он, но Итачи более чем серьезно покачал головой. — Нет, правда. Ты был бы очень хорошим старшим братом, Саске. И ты такой же замечательный младший брат. Саске сглотнул вязкую слюну. Итачи прикрыл глаза, его ресницы дрожали очень близко, рука все еще грелась в пальцах его младшего брата, и Саске ощутил, что его колотит от этого обожания и ощущения близости, что он больше не желает, чтобы какая-то преграда — не какая-то, а чертова недосягаемость Итачи и слова «младший брат» — стояли между его обожанием и его братом. Ему казалось, их губы касаются — всего лишь касаются, но Саске хотел бы сейчас к ним прикоснуться иначе, по-настоящему, чтобы выпить с них нависшее над ними проклятье. — Я когда-нибудь стану равным для тебя, Итачи? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Не надо отвечать. Мне не важно, что ты думаешь. Я стану. Я стану сильнее тебя и превзойду тебя. Ты признаешь меня. Потому что я хочу еще не раз так держать твою руку. — Тогда тебе придется постараться, — не открывая глаз, серьезно сказал Итачи, но в его голосе Саске слышал мягкий шелест его улыбки — да, той самой, той, которую умел делать только он. — Но пока ты еще глупый мальчик, который не послушал своего старшего брата и теперь лежит в постели с травмой. — Постараюсь, будь уверен, — самоуверенно ухмыльнулся Саске, а Итачи только усмехнулся ему в ответ, открывая глаза и вставая со стула. Пальцы младшего брата легко и быстро соскользнули с его руки, как будто их там и не было. Как будто ничего этого не было — ни их разговора, ни чужого дыхания на лицах, ни ресниц, щекочущих веки, ни губ, плотно касавшихся друг друга. — Я буду ждать, — вдруг холодно и твердо сказал Итачи, стоя рядом с постелью темным, вязким силуэтом. Саске ожидал услышать в его тоне шутку, но он был абсолютно серьезен и беспрекословен. Как и мерцающие приглушенным блеском глаза. — Я буду ждать тебя, Саске, — повторил Итачи. — Я буду ждать столько, сколько потребуется. «Чего же ты будешь ждать? Что ты вообще ждал от меня всю мою жизнь, чего ты хотел, что требовал от меня всем этим отрицанием меня же и моей любви?» — хотел спросить Саске, но Итачи закрыл дверь раньше, чем его догнал бы хоть один из этих вопросов. Занавески все так же шелестели на ветру, а в воздухе пахло пылью и ночью. Саске смотрел в окно, сонно поглаживая свою горящую в жаре руку. *** — Ты молодец, Саске, — устало улыбнулся Какаши сквозь маску, рукой стряхивая пыль с жилета: кожа на тыльной стороне ладони саднила и оставляла на ткани буроватый цвет. Какаши все еще пытался отдышаться, но по его лицу и глазам было видно, что спарринг ему понравился, и он был им доволен. Он всегда любил тренироваться с Саске, своим до сих пор самым любимым учеником, и непременно отмечал в конце его прогресс. Саске тоже пытался отдышаться: для него схватки с Какаши всегда были напряженными и изнуряющими. Но именно в ней и сейчас он наконец-то полностью отточил свой новый прием, которым смог приятно удивить даже своего учителя. Это говорило о многом. — Но тебе стоит отдохнуть к завтрашней миссии, — настойчиво заметил Какаши, когда они оба отдышались. — Ты должен быть в форме. И я пока не советовал бы тебе рисковать этим приемом на миссии. Он хорош, но тебе еще стоит потренировать его с напарниками. Договорились? — Да, — с усилием кивнул Саске. Ему было так жарко, что дыхание, казалось, наполняло его легкие не воздухом, а огнем. Он поднял свою флягу, открыл ее и облился водой с головой. Стало действительно легче, а ветер ледяным языком продувал мокрую рубашку. — Скажи, Какаши, — Саске небрежно смахнул оставшуюся воду с лица и тряхнул мокрой головой. — Как по-твоему, я приблизился к уровню Итачи? — Тебя это все еще волнует? — усмехнулся Какаши, присаживаясь на один из тренировочных снарядов. Саске с усилием кивнул: да, ему стыдно было признаться в этом перед другими, хотя Какаши все всегда видел и знал, но его это будет волновать до тех пор, пока он не возьмет свое — Итачи целиком и полностью. — Я не думаю, что это хорошая идея, продолжать гнаться за Итачи, — спустя минуту серьезно ответил Какаши, медленно и с пониманием оглядывая Саске с головы до ног. — Ты должен сосредоточиться на себе. — Я всегда сосредоточен на себе, — возразил Саске. — На себе в сравнении с Итачи, — с нажимом поправил его Какаши. После этих слов он тяжело вздохнул и встал. — Не будь таким зацикленным. Ты лучше, чем ты думаешь. Саске подавил раздраженный вздох. Он не говорил об этом. И дело вовсе не в том. Разумеется, он не считал себя недоумком или слабаком. Никогда. Саске всегда трезво оценивал себя и знал, на что способен — на многое, будьте уверены. Он был сильнее всех в классе, сильнее всех в команде, сильнее всех на миссиях, но Итачи… если бы дело было только в его силе или в чем-то в этом роде. Дело в том, что он не дает себя любить! — Ну, — прерывая затянувшееся молчание, Какаши бодро хлопнул себя по карманам брюк, — во всяком случае, Итачи хвалит тебя. Он всегда говорит, что ты превзойдешь его. Саске, который нагнулся было за оставшейся водой во фляжке, так и замер в полусогнутом состоянии. — Что? — глухо переспросил он. Какаши повторил. Или же нет. Или же сказал что-то еще. Саске, по правде сказать, не слышал и не знал. Не слушал. Он все стоял в глупой позе с фляжкой в руке, и в его голове звенело только: «Он всегда говорит, что ты превзойдешь его». — Ты спятил, он не мог сказать такого, — губы Саске с трудом шевелились. — Кто угодно, только не Итачи. И не про меня. Какаши кратко пожал плечами. — Почему ты так считаешь? Как раз услышать это от него неудивительно. Итачи скуп на личную похвалу, это правда, я знаю, что он не имеет обыкновения хвалить тебя. Но он пытается подстегнуть тебя этим. Ладно, — Какаши снова с пониманием улыбнулся и кивнул головой в сторону ворот площадки, — время возвращаться и отдыхать, да, Саске? Ты же помнишь, что я тебе советовал? Отдых. *** Саске очень хорошо помнил тот день, когда мать сказала ему, что наедине с ней отец говорит только о нем. Не об Итачи, а о нем. Хвалит не Итачи, а его. Саске помнил, как тогда запылали его щеки, и как сердце в груди стало словно горячее и сильнее — и это при том, что он думал, что мать шутит и просто пытается успокоить его. Тем же вечером он смотрел на своего отца, все такого же строгого и немногословного, и раз за разом повторял те слова, что услышал утром. Саске было так тепло. Господи, как же ему было тепло. В этот раз Саске тоже очень хорошо запомнит сегодняшний день. Сегодня Какаши сказал ему, что Итачи говорит о нем за его спиной другим людям. Но нет — нет, в этот раз его щеки не запылали. Его сердце не стало горячее и сильнее. Оно похолодело и стало биться выше, в горле, в голове, в ноющей от усталости руке. Как и лицо — каким же холодным оно было. Ледяным и белым, как лист. Наверное, оно слишком холодно, напряжено и мрачно, отстраненно подумал Саске, когда увидел, с каким непониманием смотрит на него Итачи. — Что? — переспросил тот. — Я сказал, что должен показать тебе свой новый прием. Устроим спарринг, без шарингана, — сказал Саске. Нет, не сказал, а поставил перед фактом. Потребовал так, как не требовал никогда. Так, чтобы Итачи не отказал, чтобы не увидел в этом требовании малейшее подозрение на то, что его не выполнят. Саске не знал, как это у него вышло. Но он потребовал — на одном дыхании, не прилагая усилий. — Что ж, давай, — согласился Итачи. Саске даже не удивился его согласию — брат не мог отказать его неожиданно железному требованию и своему собственному любопытству. Он пытается подстегнуть тебя этим. Нет, он пытается свести меня с ума этим, сказал себе Саске, когда они встали друг напротив друга на площадке во дворе их дома. Пытается заставить сожрать от злости свой язык, огрызть себе саднящую руку и сделать все, чтобы превзойти его, потому что этого хочу в первую очередь не я, а он. Он хочет этого даже больше меня — меня! Это он изначально хотел этого, а не я. Этого ты хотел, правда? Зачем тебе это? Зачем? Он пытается подстегнуть тебя этим. — Ты готов? — спросил Саске. — Да, — кратко кивнул Итачи, плавно и мягко разминая кисти рук. Он такой же идеальный, как всегда. Такой же недосягаемый, как всегда. Такой же не-человек, как всегда. Такой же старший брат, как всегда. Но ведь там, под твоим лицом, под ним что-то есть. Я знаю это, Итачи, я чую это, как пес. Это то, что я всегда ждал от тебя. И я возьму это сегодня не миром, так войной. Он пытается подстегнуть тебя этим. Нет, он пытается внушить мне, что он недосягаем. Он пытается свести меня с ума. — Хорошо, что ты готов, потому что я не позволю тебе говорить такие вещи обо мне за моей спиной! — внезапно вспыхнул Саске, и Итачи успел только увернуться, прежде чем его брат оставил ногой месиво на земле в том месте, где он стоял. — Что?.. — с недоумением переспросил Итачи, но в ответ чужая нога снова ударила в его скрещенные в блоке руки. — Я не позволю тебе говорить мне в лицо все это дерьмо и лгать мне! — как не в себе крикнул Саске. Он действительно был в какой-то мере не в себе, он был как в тумане, но его сердце наконец-то потеплело, его руки ожили, его лицо загорелось — вокруг него и в нем пылал костер. Он горел в костре из самого себя же. — Я не понимаю, о чем ты, Саске. Он не помнил, сколько раз его ударил Итачи, когда он снова разбил его раненую руку, когда ударил его так, что Саске чуть не вывихнул ногу в попытке устоять. Он не помнил, сколько он сам ударил Итачи и когда пробил его плечо. Но его старший брат улыбался, и его лицо — боже, на нем был он, давно утраченный и забытый азарт. Настоящий, живой, неподдельный азарт — такой, что он еще больше заводил Саске. Итачи дышал глубоко, тяжело, так, как будто он едва родившийся младенец. Саске понимал его улыбку и азарт. В его крови пылал такой же, но сильнее, оглушительнее, закладывая уши и глотку. Они дрались на равных. На равных, наконец-то, наконец-то! — Я больше не позволю тебе не считаться со мной, — хрипел сквозь зубы Саске, ударяя и обороняясь. — Я больше не позволю тебе недооценивать меня. Я больше не позволю тебе дергать меня за нити и сводить с ума. Я больше не позволю тебе отвергаю мою — мою! — любовь. Я не позволю тебе считать меня своим маленьким братом, слышишь! Слышишь! — Пока это только слова, — выдохнул Итачи. — Твоя левая рука почти бесполезна, ты даже не можешь нанести ей хороший удар. Поэтому я читаю каждое движение твоей здоровой руки. Он пытается подстегнуть тебя этим. Он пытается подстегнуть тебя этим. Он пытается подстегнуть тебя этим! Он пытается свести тебя с ума этим! Я покажу тебе свой новый удар, подумал Саске, когда они снова как будто в танце оказались друг подле друга. Удар, который ты не будешь ожидать, потому что я сделаю его неведущей и больной рукой, а ты никогда не воспринимаешь ее всерьез, но это и есть твоя брешь. Эта ошибка — то, что ты не воспринимаешь скрытое во мне всерьез, — и погубит тебя сейчас так же, как и этот удар. Я ведь сделал этот удар для тебя. Да, только для тебя одного, и для тебя я тренировал его так упорно, разбивая в кровь свою почти безжизненную левую руку. Теперь ты понимаешь, что я чувствовал, когда ты плюнул мне в лицо ту мерзкую ложь? Удар, который достигнет твоего сердца и заставит признать меня. Удар, который ослепит тебя. Удар, который заслужил такой ужасный, лживый и обожаемый брат, как ты! Саске размахнулся и исподтишка ударил его левой ладонью в грудь. Быстро, сильно, с концентрированной чакрой, в самое сердце, так, чтобы Итачи увидел бесконечную тьму в глазах и пропустил три вздоха. И у него получилось. Итачи на секунду застыл на месте — его глаза от неожиданности вдруг распахнулись непринужденно широко. Он удивленно приоткрыл рот, захватывая им воздух, а потом качнулся, но автоматически схватился за рубашку Саске, потянул ее на себя, и они оба, лишившись равновесия, упали на землю. Саске первые секунды пытался отплеваться от пыли. Итачи лежал на спине, неподвижно, все такими же распахнутыми от изумления глазами смотря в небо и пытаясь отдышаться приоткрытым ртом. Саске видел, как ходит его белое горло — верх-вниз — и как кривятся в странной — удовлетворенной и одновременно горькой — улыбке уголки его губ. А потом он только понял, что лежит на нем, поддерживая себя из последних сил вытянутыми руками по обе стороны от головы своего старшего брата. — Ты… ты этого хотел от меня всегда? Ради этого ты изводил меня всю мою жизнь? — хрипло спросил Саске, сглатывая вязкую слюну. Рука снова протяжно ныла и кровоточила. Итачи медленно перевел взгляд с неба над ними на своего брата. Его волосы, пыльные и нагретые солнцем, растрепались по земле. — У тебя огромный потенциал. — Потенциал? — глухо переспросил Саске, не веря своим ушам. — Ты сильный, — так просто и естественно сказал Итачи, что у Саске перехватило дыхание, и сердце пропустило удар. — Да, ты прав. Ты никогда не будешь таким, как я, — продолжил Итачи и вдруг по-взрослому вымученно и ласково улыбнулся. — Ты будешь намного лучше меня. Не думаешь же ты, что мой младший брат будет хуже меня? И знаешь, а мне наоборот нравится быть старшим братом, — Итачи снова перевел взгляд на небо. Его глаза были спокойными, и в них отражались облака, в темную глубину которых Саске зачарованно, с дрожью смотрел, видя там свое лицо. — Нравится растить младшего брата. Вкладывать в него все, что можешь. Как можешь, даже если его это обижает. Он все равно рано или поздно все поймет и раскусит. Нравится видеть, как он становится взрослее, и однажды он становится сильнее, чем ты. Он уже протягивает тебе свою любовь и желание вернуть тебе всю ту заботу с лихвой — и это ты воспитал его таким. Ты уже ему не выдуманный, далекий старший брат, он видит в тебе большее, чем это. Тебе трудно это понять, но у тебя нет выбора. Твой младший брат уже достаточно самоуверен, чтобы вызвать тебя на спарринг или перехватить твою руку. Ты вырастил его. Теперь ты должен принять то, что ты вырастил. То, что намного лучше и сильнее тебя. То, что хочет теперь само излить на тебя слишком глубокие чувства. Поверь, — Итачи сдавленно усмехнулся, — это лучшее, что может пережить старший брат. Рука кровоточила все сильнее. Так, что капли крови просочились на землю. Поэтому Саске не успел ничего ответить — его руки подкосились, и он окончательно упал на Итачи. Их мокрые от пота и горящие щеки соприкасались. Саске дышал на ухо своего брата, чувствуя на губах его спутанные волосы. Его брат был теплым, а под его лицом было нечто, от чего щемило сердце и хотелось прикусить губу, чтобы не задохнуться не в том вздохе, который следовало бы сделать. — Ты тяжелый, — прошептал Итачи откуда-то из-под плеча, и его дыхание приятно и тепло опалило ухо Саске. — Тебе надо перевязать руку. Встанем? Саске промолчал. У него оставались силы лишь на одно: поднять руки и зарыться пальцами в волосы Итачи, прижимая его голову сильнее к своей щеке. Наверное, он пачкает его в крови. Наверное, они могли бы провести спарринг и лучше. Наверное, перевязать проклятую руку стоило, как и отдохнуть по просьбе Какаши. Наверное, Саске никогда не встанет с этого места и уж тем более не отпустит из рук эти бесценные для него волосы, что достались ему такой ужасной войной и кровавой победой.