Водка с вишневым соком

       Говорят, у каждого человека где-то есть его родная душа. Тот, кто, несмотря на все, мигом становится важнее всего остального мира. От чьей улыбки забываешь, как дышать и как стоять на земле, просто потому что теперь тебе не нужны ни воздух, ни кровеносная система, ни силы гравитации — ничего для существования, ведь смысл теперь заключен в одном человеке и искрах радости в его глазах. Тот, кто неожиданно становится самой надежной защитой и поддержкой, сгустком взаимного понимания и доверия. Твоя судьба. Но порой мы можем их потерять. Навсегда. Но при этом никогда не забыть тех, кто, оттолкнув, ушел.       Когда кто-то уходит, он оставляет за собой рваную неровную дыру, которую не заменить ни одним, ни целой тысячей людей. И вовсе не из-за кажущейся убогости остального мира, а просто, потому что все так устроено. И ты будешь глотать боль в себе, не спать ночами, пялясь в темноту, не есть, просто забыв, зачем это надо. Многие пытаются выбросить их из сердца, забыться, но это бесполезно. Нельзя же просто вырвать кусок души? Можно лишь тихонько беречь эту боль, которая даже нарывая, является самой прекрасной, пока незаметно, сама, не превратится в светлую память. Все еще болезненную, но уже ставшую частью прошлого, а не открытую рану. А до тех пор остается только пытаться жить…       Ники Джин сойдет с автобуса, конечно же, чуть не пропустив остановку, и будет надеяться, что в глаза не сильно бросается, что она неместная, что город Н* не один из тех, где каждый знает каждого.        Она будет внимательно разглядывать прохожих, пока не заметит знакомый силуэт. И, забыв усталость от очередной бессонной ночи и очень долгой поездки, ринется к нему, пока он не успел среагировать. Скинет полупустой рюкзак и бросится на шею Марку. Юноша рад, он внимательно разглядывает ее, отмечая про себя все различия с их последней встречи, отправленных фотографий и поздних разговоров по скайпу, и улыбается. Ники Джин смеется, думает, что он точно такой же, и ерошит ему волосы в приступе нахлынувшего веселья.        Марк сначала ухмыляется как довольный кот, обожравшийся сметаны и теперь валяющийся на солнце, а после со страшным рыком, резко подхватывает Нику и закидывает на плечо, по правилам негласного этикета шлепнув по заднице. Она, конечно же, вопит, как положено любой девчонке, но быстро вспоминает, что это же Марк, и вместо нечленораздельных криков, можно отпустить пару колких и пошлых шуток, обязательно напомнить о рюкзаке на земле и хорошенько прокатится пару кварталов. А что, коли строит из себя качка и мачо, пусть доказывает!       Они громко болтают, смеются и не верят, что, наконец, встретились. И оба думают, как так получилось. Ники, то есть Вероника Джиневра Сьен, для редких друзей Ники Джин, очень умело маскирует повадки леди из благородной семьи. Одной из тех, кто свободно говорит на нескольких языках, имеет лучшие оценки в школе, не ругается, не пошлит, не язвит и еще целая куча «не». Но Марк прекрасно знает, что более витиевато и красиво, чем она, послать не может никто, причем не используя ни единого бранного слова, а полный сборник всех существующих шуток ниже пояса, девушка умело хранит у себя в голове. Марк, напротив, обычный парень из маленького городка, умеющий так обложить непечатным русским, что восхитишься великим и могучим и пойдешь выполнять подробную инструкцию описанных им действий, и совративший половину девчонок города (симпатичных). Хотя Ники Джин прекрасно знает, что более высокими и непафосными эпитетами не говорили о душе и о любви даже лучшие поэты.        Они довольно смешное сочетание, и поэтому очевидно, что они никогда бы не стали парой: слишком разное они ждут от жизни. Тем более, и он, и она в тайне ищут глазами совсем других людей и, смотря на писаных красавцев и красавиц, думают, что в подметки они не годятся тем самым… Но это не помешало стать этой парочке лучшими друзьями, которые вечно болтали ночами, пускай и за несколько сотен километров, и оставались рядом, когда других не было. Она — там, где дома рвут облака, он — там, где сияют звезды на расстоянии вытянутой руки.       Они заходят к нему домой, по пути Марк пыхтел и бодро рассказывал об окрестностях. Ники Джин смеялась, пыталась безуспешно слезть с его плеча и смотрела на места, про которые и так знала с его подробных рассказов и фотоотчетов. Но когда они, наконец, вошли в его квартиру, он скинул ее на диван с все тем же звериным рыком и привычной колкостью: «ну, а кто бросает симпатичных дам как бурдюк на пол, их нужно валить и...» Дальше он приправил речь парочкой чудесных и пошлых матов, которые дорогая редакция ни за что бы не пропустила. Ника в долгу не осталась и ответила таким потоком острот, конечно же, совершенно цензурных, но жутко неприличных, таких, что даже пытаться передать бессмысленно.       Они мешают водку с вишневым соком и, смеясь, пьют. Марк доказывает, что если правильно смешать, то будет «не сочетание, а бомба», и на вкус — почти как вино или кальвадос. И Ника улыбается и почему-то верит. Язвят, обсуждают кучу всякой ерунды и просто радуются встрече. Играют на гитаре, поют слегка хриплыми от выпитого алкоголя голосами дворовые песни. Им плевать на все: есть только они и этот день. Обоим до неприличия больно и тоскливо, и только они понимают друг друга: почему в компании уходят от невыносимого желания прекратить корчить улыбку, а глаза вдруг перестают смотреть на собеседника и ищут совсем другое, и почему плакать уже не хочется. Все это знают на собственном опыте, но только сегодня об этом говорить не будут. Будут просто собой, они очень соскучились по возможности не скрывать всего, что на душе, а просто быть. А потом, когда она уедет, и в какую-то из ночей одному из них станет невообразимо тоскливо, будут говорить. Много, долго, пока с первыми лучами рассвета не будет чуточку легче и сгусток отчаяния не покажется дурным повторяющимся сном.       А пока Ники и Марк просто хотят насладиться этим вечером и тем, что оба живы. Пить водку с вишневым соком, почти не морщиться и отпускать колкие шуточки. А, если все же накатит тоска, девушка положит голову ему на плечо, а парень будет болтать, слушая ее дыхание. Или, как сейчас, он ляжет к ней на колени, а Ники Джин будет, улыбаясь, перебирать пряди его волос, восхищенно наблюдая за закатом, пока Марк смотрит, как уходящее за горизонт солнце окрашивает ее лицо в немыслимые цвета, отражается в глазах, вовсе не любимых, но все же красивых, волосы кажутся рыжее, а в воздухе явственно запахнет вишней.       Он вытащит ее на улицу и покажет набережную, где кричат свободные от земли птицы, а первые звезды купаются в отражении. Оба, разумеется, оденутся слишком холодно, но им плевать. Свежий воздух частично собьет опьянение, и они, обнявшись, медленно побредут домой, пока кто-нибудь не встрепенется и не толкнет другого на мягкую траву или в снег (если зима). Тогда два обалдуя побегут, смеясь, толкаясь и крича.       А там они будут снова пить водку с вишневым соком, просто наслаждаясь вкусом. Нет, они не аморальные алкоголики, просто только тут могут быть самими собой, а такой странный напиток дает им терпко-сладкий вкус ностальгии вперемешку с самой жизнью.       Наверняка, их проклянут все соседи. Но им так плевать. Они будут горячо спорить и иногда, улыбаясь, тихо выдыхать: «Как хорошо, что ты есть!». И в ответ: «Ну, чего уж там? Эх, ты, чудо. Дурилка картонная…».       Марк, хвастаясь, будет раскручивать Ники Джин на давно обещанный и разрекламированный массаж, девушка же, проклиная собственное воспитание, требующее если не убежать в ужасе, то хотя бы возмутиться и отказаться, пьет еще сымпровизированный ими коктейль и, что таить, соглашается. Просто потому что это Марк, и он ей безумно дорог. Сильнее всех, если не считать одного.       Лягут спать ближе к рассвету, когда ночь, страшная поодиночке, обычно крепко сдавливающая легкие, так, чтобы не вдохнуть, и заставляющая вечно смотреть на экран телефона без единого нового сообщение от тех самых и вспоминать леденящие душу вещи, не отступит. Когда, уставшие, но не наговорившиеся, рухнут на диван. Конечно же, всего один и слишком тесный для двоих. Но им, о, как же им плевать. Они давно друг для друга засели в сердце, залезли под кожу, чего уж там говорить о дурацком диване?       Пока он будет хриплым голосом рассказывать много смущающих вещей, а она — нежно перебирать ему волосы, двое уснут, уткнувшись носами друг другу в плечо и щекоча чужую кожу неровным дыханием.       Она проснется первой, погреется в мягких лучах солнца, аккуратно выползет из тесного сплетения рук и ног, тихонько сделает завтрак, мурлыча под нос его песни и стараясь не разбудить, и, подумав, нырнет обратно к нему. Он к тому моменту проснется. Ну, а как еще может быть иначе, когда пытающаяся быть тихой девчонка роняет миски из шкафов на кухне, не имея ни малейшего понятия, где что лежит. Да он и сам не знает. И просыпается еще оттого, что без нее стало холодно. Но виду не подаст, пока она не спалит и не начнет его щекотать. Вот тогда он ее повалит на спину и, рыча, подомнет под себя, что-то крича про сладкую месть. Но пока он себя не выдал. А вместе им теплее.       Так они проведут еще несколько великолепных и сладких дней и ночей. Пока она не возьмет билет обратно и не вернется в свой родной город, где снова придется скрывать собственные раны. Тогда обоих снова будет душить тоска, невыплаканные слезы и нарывы на сердце. Но они есть друг у друга. Вместе им не так больно, взаимное понимание подкупает и дает право делать вздохи не такими болезненными. Они не дадут друг другу загнуться, звоня по ночам и ожидая встречи, приправленной сладкими обещаниями, невероятными планами и вкусом водки с вишневым соком.