Группа самоподдержки для неудавшихся супергероев

Килгрейв впервые видит ее по дороге в ресторан, на одной из непримечательных улочек Мидтауна, сразу после захода солнца. Она спасает беспомощного прохожего от двух головорезов – возможно, грабителей, – и что-то заставляет его вмешаться. Это само по себе ново: обычно инстинкт подсказывает ему не ввязываться ни при каких обстоятельствах и просто бесшумно исчезнуть. Однако на этот раз Килгрейв подбегает ближе и кричит: «Прекратите!» – как круглый дурак, потому что конечно же они прекращают, все четверо: пытающийся подняться на ноги прохожий, избитый в кровь и с трудом цепляющийся за забор; чуть поодаль – оба грабителя с одинаковым выражением ужаса на лице; и прекрасная черноволосая девушка, замахнувшаяся, чтобы как следует врезать одному из них. Четверка пялится на него, потому что он одним-единственным словом выдал себя с головой. – Нет, не прекращайте, – исправляется он поспешно, и они, вновь обретя свободу движения, переглядываются, прежде чем опять уставиться на него. Когда один из грабителей, пришедший в себя раньше остальных, бросается прочь, Килгрейв связывает его по рукам и ногам торопливым возгласом: – Стой сейчас же! Девушка движется с невероятной скоростью и, настигнув беглеца, впечатывает его лицом в забор. – Эй, ты, – командует Килгрейв второму головорезу, – ни с места. – Тот будто врастает в землю, трясясь от страха. Где-то позади тяжело дышит жертва нападения, все еще пытаясь встать с земли, но Килгрейв практически не замечает ничего вокруг, не в состоянии оторвать взгляд от незнакомки. Боже правый, она великолепна: черные волнистые волосы, бросающие вызов глаза, фарфоровая кожа, слишком бледная для здорового человека. Вероятно, она проводит недостаточно времени на воздухе, хотя и не кажется Килгрейву типичной офисной куколкой: ей место среди супергероев, прыгающих с небоскребов в нелепых костюмах! Он не чувствовал ничего, похожего на благоговение, с тех пор, как… Да наверное, еще никогда в жизни, но сейчас, глядя на то, как девушка поливает громилу ругательствами, он не может подобрать другого слова, чтобы описать свое состояние. Килгрейв не дышит, пока она избивает первого грабителя, и вспоминает о кислороде только тогда, когда она подходит ближе, и ему приходится шепотом указать второму: – Можешь опять двигаться. Тот заметно расслабляется – и сразу же получает кулаком в челюсть. Закончив воспитательную работу, девушка заверяет громил на прощание: – Это вам предупреждение на будущее. Поймаю еще раз – не поздоровится обоим. Килгрейв чуть не предлагает ей вызвать полицию, однако она отметелила горе-грабителей так, что объяснить это будет непросто. Кроме того, звонок в органы означал бы более обширное участие в ситуации, чем он может себе позволить. Когда девушка направляется к пострадавшему, Килгрейв следует за ней, словно зачарованный. – Живой? – спрашивает она молодого человека, которого до ее вмешательства, очевидно, успели избить до полусмерти. – Да, все нормально, – отвечает тот. Даже неискушенный в таких вещах Килгрейв, на которого еще никогда не нападали в темном переулке, может догадаться, что ответ не соответствует истине. Он знает, что должен беспокоиться о состоянии только что пережившего тяжелые побои человека; это называется способностью сочувствовать. Однако ему небезразлична лишь его новая знакомая. Парень говорит, что его зовут Малкольм, что он живет всего в паре кварталов и доберется домой сам. Ему только нужно позвонить соседу – тут Килгрейв без вопросов одалживает ему свой мобильный, потому что телефон Малкольма разбился во время нападения. Сплюнув кровь, бедняга заверяет, что он лишь быстро позвонит, и его спасители тут же могут отправляться по своим делам. Девушка и слышать этого не хочет. Сидя рядом с Малкольмом, она терпеливо ждет появления его соседа, которому потом рассказывает, что случилось. Никто из них не обращает внимания на околачивающегося неподалеку Килгрейва. Вернув телефон в карман, он думает, что должен идти; это было бы подходящим моментом, чтобы ретироваться и забыть произошедшее как незначительный эпизод по дороге в ресторан. Однако ноги его не слушаются. Ему необходимо поговорить с ней; услышать, как звучит ее голос, когда она обращается к нему; узнать о ней абсолютно все. «Спокойно, – строго одергивает он себя. – Ты же не хочешь ее спугнуть». Пока сосед усаживает Малкольма в такси, чтобы отвезти в больницу, новая знакомая искоса наблюдает за Килгрейвом. Еще минута – и они одни на безлюдной улочке: только он и самая божественная женщина на планете. – Спасибо, что стоял тут столбом, – едко бросает она в его сторону и разворачивается, чтобы уйти. В панике он моментально нарушает собственное правило, касающееся вопросов, потому что ему просто необходимо знать: – Как тебя зовут? – требовательно спрашивает он. – Джессика. Джессика Джонс, – говорит она на ходу через плечо. Прямо чертов «Бонд, Джеймс Бонд» какой-то. – Нет, я про выдуманное имя. Оно есть у каждого супергероя. – У меня нет, – поворачивается она к нему, нахмурившись. – Я просто Джессика Джонс. И идет дальше. В противоположную от Килгрейва сторону, что ему совсем не нравится, и он, как последний трус, приказывает: – Подожди… стой! – она мгновенно замирает. – То есть нет, делай что хочешь, можешь даже продолжать идти, но подумай о том, чтобы поговорить со мной, пожалуйста. Да, он просто тянет время, но это приемлемая тактика в такой ситуации. Резко развернувшись, она впивается в него самыми большими, самыми чарующими глазами, которые он когда-либо видел, и спрашивает: – Как тебе это удается? Он не любитель объяснять природу своих способностей, но, с другой стороны, ему никогда еще так сильно не хотелось завязать разговор. – Поужинай со мной, и я тебе расскажу, – предлагает он. – Или можешь уйти прямо сейчас – выбор за тобой. *** Джессика настороженно сообщает, что любит китайскую кухню, и он ведет ее в ресторанчик, куда и так направлялся в начале вечера. После того, как их усаживают за столик, он представляется Килгрейвом. – Только не говори, что это твое настоящее имя, – фыркает Джессика. Он достает из кармана паспорт и предъявляет нужную страницу. Разумеется, это его настоящее имя. Не то, которое ему дали при рождении, но это не значит, что оно не настоящее. – Ну ладно. – Она все еще не верит ему. – Родители тебя, что ли, ненавидели? – Из-за выражения, промелькнувшего на его лице, она тут же перестает шутить: – Черт, я это не серьезно. – Ничего страшного, просто я предпочитаю не распространяться на эту тему. Расскажи мне лучше о себе. Формулировка слишком расплывчатая, чтобы являться настоящим приказом, но он все еще побуждает ее говорить. Как только Джессика вспомнит какой-нибудь мало-мальски интересный факт, она о нем расскажет. И действительно: заметив на соседнем столе блюдо с креветками, она сообщает Килгрейву, что у нее аллергия на морепродукты. Стоит словам соскользнуть с губ, как она выглядит по-настоящему испуганной. В этот момент подходит официант, и Килгрейв начинает делать свой обычный заказ, в том числе на некоторые отсутствующие в меню блюда, которые, тем не менее, – и он знает об этом – главный повар умеет готовить. Пространный монолог заканчивается подробными инструкциями, когда и в каком порядке подавать еду. Сделанного им заказа вполне хватит на двоих, что более чем предупредительно с его стороны, потому что Джессика смотрит на Килгрейва так, будто у него выросла вторая голова, и сама заказывает только виски, безо льда, но с комментарием: «И не забывайте подливать». – Прошу прощения, – произносит Килгрейв, стоит официанту удалиться. Эти слова оставляют во рту непривычное послевкусие. – Я часто ужинаю здесь, но к еде у меня особые требования. Мой заказ, вероятно, показался тебе странным. – Не только твой заказ. Беседа идет не так хорошо, как он надеялся. – Тебе неуютно. Что я могу сделать, чтобы ты почувствовала себя лучше? – Дать мне минуту, чтобы собраться с мыслями, черт подери! – быстро отвечает Джессика и в следующую секунду пронзает его убийственным взглядом: она совсем не собиралась говорить это. Резко поднявшись из-за стола, она проходит мимо барной стойки и скрывается за углом. Килгрейв пытается мыслить логически: там уборные. Но и выход там тоже есть. Сев за стол, она не сняла куртку, поэтому сейчас ничто не помешает ей просто улизнуть. Килгрейву хочется пойти за ней и заставить с ним разговаривать, однако он знает, что не может так поступить. Это было бы нарушением одного из главных правил, а за сорок минут знакомства с Джессикой он и так уже обошел несколько менее значимых из них. Когда приносят заказанное ею виски, он думает, что, в худшем случае, ему будет чем залить горе. Джессика появляется через пять минут, и, когда она садится за стол, Килгрейв не может сдержать улыбку: – Я как раз думал о том, что смогу утопить печаль в алкоголе, если я все испортил и ты не вернешься, – признается он, кивая на ее выпивку. Она странно смотрит на него, делает большой глоток виски и со стуком ставит стакан обратно. – Ты часто говоришь, что думаешь. – И что с того? – Обычно люди не решаются на это. Килгрейв пожимает плечами. – Обычно люди стараются никого не обидеть. Но если я скажу что-то неуместное, то могу убедить собеседника не волноваться на этот счет или просто забыть услышанное. Джессика едва заметно вжимается в спинку стула. – Ты типа контролируешь сознание? – Именно это я и делаю, – без обиняков сообщает он. – И ты просто стираешь людям память, когда происходит что-то такое? – она кивает в сторону улицы, откуда они пришли и на которой было совершено нападение. – Я не могу стереть память, – возражает Килгрейв. – Я просто… Знаешь, мозг не приспособлен для того, чтобы запоминать разговоры с каждым встречным. Я просто внушаю людям, что не нужно беспокоиться о случившемся, и они не беспокоятся. Вот и все. – Это невероятно. Я еще никогда не встречала никого с такими способностями, как у тебя. – Могу сказать то же самое на твой счет, – улыбается Килгрейв. – Ты… ты великолепна. Эта твоя сила… Что ты еще умеешь делать? – Поднимать и бросать тяжести. Драться. Летать – почти. – Она прищуривается: – Ты сейчас заставляешь меня отвечать на вопросы? Потому что я не уверена, что хотела рассказать тебе об этом. Джессика выглядит разозлившейся, но в интонации слышится лишь удивление. Он понимает, что переварить такое непросто, и именно поэтому предпочитает никого не посвящать в свой секрет. Тех, кто знает, на что он способен, можно сосчитать по пальцам одной руки; двое из этих людей – чудовища, которые в ответе за его умения. Килгрейв расправляет плечи, но, почувствовав жар на щеках, опускает взгляд в тарелку. – Извини, у меня иногда не получается сдержаться. Разговаривая с чужими людьми, я ограничиваюсь общими вопросами. Недавно, например, спросил в агентстве путешествий: «Это лучшее, что вы можете мне предложить?» С друзьями я еще более осторожен. Это неправда, но только в той части, которая подразумевает наличие у него друзей. Зато Джессика теперь чувствует себя лучше. Еще раз отхлебнув виски, она спрашивает: – Так в чем же твоя фишка? Килгрейв внезапно понимает, что новая знакомая не обязана делиться с ним никакими подробностями своей жизни, но что, если взамен он предложит ей информацию о себе? – Люди делают то, что я им говорю, – начинает он, хотя попытка объяснить настолько важную грань своей личности в такой банальной обстановке кажется ему сюрреалистичной. – Поэтому обычно я стараюсь никому ничего не говорить. *** Осторожность не всегда являлась его приоритетом, и в подростковом возрасте Килгрейв совершал много опрометчивых поступков. Не преступал никаких законов – по крайней мере, никаких важных законов (то есть не ранил людей, не рушил жизни, не разбивал сердца), – но и не держался особняком так старательно, как теперь. Будучи молодым и глупым, он не мог не проверять границы своих способностей. Однажды он ограбил банк – сказал кассиру, чтобы тот отсчитал ему «двадцать кусков, иначе не поздоровится», – просто чтобы знать, каково это. Результат: ощущения совсем не такие, как показывают в голливудских фильмах. Его стошнило прямо на выходе из дверей, и он выкинул все деньги в мусорный бак. Одновременно он понял две вещи: у него нет границ, но для их существования есть веские причины. Поэтому ему пришлось придумать собственные правила – очень специфические и многоуровневые, но нерушимые. В итоге Килгрейв считает себя ведущим мировым экспертом в области согласия и того, как его получить, не выглядя при этом полным придурком. Он быстро понял, что не может просто спросить симпатичную девушку: «Ты действительно хочешь со мной переспать, и если да, то это потому что ты сама так решила или потому что я этого хочу? Понимаешь, я честно не вижу разницы». Формулировки такого типа эффективно предотвращали недопонимания, но так же эффективно и отбивали у девушек любую охоту с ним связываться. Варианты фразы «подумай об этом» стали его верным союзником. «Подумай, не хочешь ли ты пойти ко мне» разительно отличается от «пойдем ко мне», потому что ни к чему не принуждает. После такого вопроса женщины могли рассмеяться ему в лицо или даже обругать, и это было великолепно: если они в состоянии поступать согласно собственной воле, он может быть уверен, что не допустил промашки. Поэтому он привык задавать вопросы: «Тебе не кажется?.. Как насчет?.. А что, если?..» Иногда он производит впечатление постоянно расшаркивающегося пижона, но это его ничуть не беспокоит. *** После первой встречи они продолжают видеться каждые две-три недели. Смочив горло выпивкой, они погружаются в долгие беседы на все более абстрактные или, напротив, тривиальные темы: поиск новой работы («Во имя всего святого, зачем ты хочешь тратить свое время на такие вещи?» – морщится он, но все равно проверяет ее резюме на наличие ошибок); плюсы и минусы переезда из Сохо в Манхэттен («Эти ваши проблемы богатеньких мальчиков – как готовая игра на выпивание, – говорит она. – Буду опрокидывать по рюмке каждый раз, как ты скажешь “эстетика”, ладно?»). Это не совсем дружба – у них нет ничего общего, кроме того, что они оба по-своему уникальны, – и все же Килгрейв наслаждается редким ощущением близости, которое не желает терять. Она называет их встречи группой самоподдержки для неудавшихся супергероев. Он не в восторге. – Если у тебя есть название получше – я вся внимание, – смеется Джессика, пододвигая к нему початую бутылку вина. Они, по ее желанию, в каком-то модном пабе в Уильямсберге. Килгрейв уверен, что она настояла на этом заведении, чтобы вывести его из себя: вместо ламп хозяева обернули гирлянды вокруг подвешенных к потолку терок. Весь интерьер вызывает у его утонченного вкуса аллергическую реакцию. – Я не против названия, только против самой идеи. Я не могу быть «неудавшимся супергероем», потому что никогда и не пытался им стать. Джессика округляет глаза: – Ты же помог мне тогда с грабителями. «Помог» – это крайне великодушно с ее стороны: он что-то брякнул, а потом просто стоял над душой. – Обычно я так не поступаю. В основном, стараюсь не вмешиваться. Она подливает вина в его бокал, затем в свой и говорит полушутливо: – Не обижайся, но какого черта ты вообще здесь делаешь? Хорошо, что она не обладает его способностями, иначе ему пришлось бы ответить честно: «Пытаюсь выработать иммунитет к твоему очарованию. Или надеюсь, что начну тебе нравиться». Справедливости ради надо отметить: она никогда не говорила, что он ей не нравится, но он и не спрашивал. Было бы глупо делать выводы без подтверждения или опровержения, исходящего от самой Джессики, однако он получает слишком большое удовольствие от их ни к чему не обязывающих встреч, которыми не хочет рисковать. Лучше оставаться в неведении и тешить себя надеждой. Вместо неловкого признания в своих чувствах Килгрейв подается вперед и говорит: – Пью второсортное вино, а ты? – В смысле, в этом мире. С твоими уникальными способностями ты мог бы быть одним из самых влиятельных людей на планете, но вместо этого… Чем ты вообще занимаешься целыми днями? Он не в первый раз сталкивается с такой критикой; просто странно слышать ее не только в своей голове. – Обычно я очень занят. Хожу в музеи, читаю книги, гуляю, – и пожимает плечами. – Часто путешествую. Готовлю. – Ты – готовишь, – медленно повторяет Джессика. – А почему бы и нет? Есть же я люблю. Он знает, что другим людям приходится выкраивать время на увлечения. В этом смысле его жизни можно позавидовать: она почти полностью состоит из вещей, доставляющих ему удовольствие. И он на всю катушку наслаждается ею – эксклюзивной одеждой, вагонами денег, практически неограниченной свободой поступать так, как заблагорассудится. Поэтому Килгрейв не может понять, почему Джессика так смотрит на него. Не с жалостью, а будто бы с грустью: – Просто трудно смириться с тем, что пропадает такой потенциал. Он ухмыляется, все еще опираясь локтями на страшненький столик из вошедшей в моду секонд-хендовой древесины: – Тебе кажется, что я с большей пользой проводил бы время в тесном офисе, как ты, клянча у коллег диетическую газировку? – Не знаю… Может, ты действительно понял, чего хочешь от жизни. Он уверен, что еще ничего не понял, но думает, что и Джессика в этом отношении не лучше. *** На их следующую встречу тремя неделями позже Килгрейв опаздывает на пять минут. Джессика уже расположилась за столиком, но она не одна. – Килгрейв, знакомься: Триш, – говорит она, представляя ему улыбающуюся блондинку. – Триш, гипнотизер. Усевшись на свободный стул, он подчеркнуто сообщает: – Я не отзываюсь на «гипнотизера». Рад знакомству, Триш. – Только что отозвался, – смеется Джессика. Она в хорошем настроении. – Знаешь, ты пришел как раз вовремя, – говорит она ему, а потом орет на все заведение: – Триш Уолкер всех угощает! – В этом она вся, – понизив голос, объясняет ему Триш со страдальческим выражением на лице. Килгрейв уверен, что рано или поздно такое выражение появляется на лицах всех знакомых Джессики Джонс. Триш вежливая, достаточно красивая и обходительная, но не дурманит своим присутствием так, как ее подруга. Девушки разговаривают, в основном, между собой. Джессика старается привлечь Килгрейва к беседе, но роль простого слушателя пока что устраивает его больше. Триш небезразлична начинающаяся карьера Джессики в качестве супергероя, и Килгрейв это одобряет: по крайней мере, она подумала о таких вещах, как костюм и вымышленное имя. Кому-то ведь надо задумываться об этом, даже если сама Джессика считает, что тайная личность – это слишком. Триш приводит в пользу этой идеи очередной довод: – У всех Мстителей есть тайная личность. Чем ты хуже? Килгрейв соглашается: – Было бы верхом глупости расхаживать по Нью-Йорку, пользуясь своими способностями и не скрывая настоящего имени. Это прямая дорога в одну из лабораторий Щ.И.Т. То, что кажется ему логичным аргументом, для окружающих звучит слегка параноидально. – Щ.И.Т. этим на самом деле не занимается, – возражает Триш. – Ты просто комиксов начитался. – За достоверность информации я ручаюсь. – Сам видел? – Слышал, – потому что его жажда знаний пересиливает неприязнь по отношению к людям, так что, разумеется, он держит руку на пульсе событий. Да и как игнорировать происходящее в последние несколько лет, особенно после Битвы за Нью-Йорк? Сейчас больше, чем когда-либо, нужно быть бдительным. – Из достоверных источников. Поэтому могу вам гарантировать: Щ.И.Т. долго думать не будет, если появится возможность заполучить для экспериментов любого из нас. По их мнению, таким нельзя разгуливать на свободе. – Может, в твоем случае это так и есть, – говорит Триш. Килгрейв размышляет пару секунд, после чего его губы медленно изгибаются в усмешке. – Может быть. Почему ты так думаешь? – Ты опасен, – моментально отвечает Триш и морщится. Да, это не было случайностью, однако он не любит ходить вокруг да около. Триш тоже понимает, что произошло, но упрямо настаивает на своем, даже если и не собиралась признаваться, что ей от него не по себе. Поэтому говорит: – Слушай, Джессика не очень много про тебя рассказала… – Я протестую! – встревает та с наигранным возмущением. Она держит в руках уже третий стакан и либо не замечает, либо сознательно игнорирует напряженную атмосферу. – Я же тебе говорила, что он надменный сноб в уродливых фиолетовых шмотках. По-моему, это ис-чер-пывающее описание! – Ах, ты мне льстишь. – Можешь не благодарить, – ухмыляется Джессика и встает из-за стола. – Я в туалет, скоро вернусь. – Ей больше не наливать? – спрашивает Килгрейв, как только она удаляется на достаточное расстояние. Триш качает головой: – Нет, что ты. Все нормально: высокий порог восприятия – это тоже одна из ее способностей. – Махнув рукой, она возвращается к предыдущей теме, которая интересует ее намного больше: – Джессика сказала, что ты вроде бы как можешь управлять сознанием. Такое умение обязательно должно находиться у кого-нибудь под присмотром. В смысле, откуда нам знать, что ты не контролировал нас весь вечер? Он ничуть не оскорблен, напротив. Килгрейв впечатлен ее смелостью и одновременно позабавлен, потому что эта женщина думает, будто достаточно информирована о темных глубинах его способностей. Ее беспокоит сама идея. – Ты, по всей вероятности, права, и кто-нибудь должен за мной приглядывать, хотя я не завидую никому, кто попробует запереть меня в лаборатории. Относительно твоего вопроса: ты наверняка заметила, что я вас не контролировал – какое примитивное выражение, тут все намного деликатней! – потому что в противном случае у тебя даже не было бы возможности задуматься об этом. – Если ты хотел меня успокоить, то у тебя не получилось. – Разумеется: все это было сказано вовсе не для того, чтобы ты почувствовала себя лучше, а ради элементарной честности. Кроме того, мои способности ничуть не опасней способностей Джессики. Морщинка меж бровей Триш разглаживается: – С Джессикой все по-другому: она пытается помочь людям и руководствуется моральными принципами. – Как и я, – отвечает Килгрейв. – Только в моем случае эти моральные принципы ориентируются не на внешние нормы, а на внутренние. *** Неделей позже они с Джессикой опять одни, хотя он не считает, что предыдущая встреча не удалась: Триш – приятная собеседница, и атмосфера быстро перестала быть напряженной, как только они перешли к другим темам. Но все равно он чувствует себя немного не в своей тарелке, когда Джессика присоединяется к нему в коктейльном баре за углом Мэдисон-авеню (на сей раз выбирал он, потому что ни за что не удостоил бы Бруклин повторным посещением). После часа бездумной болтовни Килгрейв устает обходить стороной скользкую тему: – Знаешь, твоя подруга меня боится. Джессика кивает и, проглотив вино, говорит: – Раньше боялась. Теперь просто беспокоится, что я тебя когда-нибудь доведу до ручки и ты станешь суперзлодеем. Килгрейв понимает, что Джессика пошутила, да и откуда ей знать, насколько близка к истине ее драгоценная Триш? Он мог бы сменить тему – сказать что-нибудь о закусках, о тихо играющей музыке сороковых, – но он не в состоянии себя заставить, и вместо этого произносит: – Совсем не смешно. – Эй, что за кислый вид? Ты сегодня сам не свой. – А ты слишком беспечна. – Иногда ему тоже хочется побыть беспечным. – Триш не так уж и далека от истины: я мог бы с легкостью воспользоваться своими способностями. Мне постоянно нужно держать себя в узде, чтобы не поддаться соблазну. – То есть ты хочешь, чтобы я погладила тебя по головке, потому что ты такой белый и пушистый? Иди выпендриваться в Твиттер с остальными мудаками. Килгрейв вздыхает. Он не ожидал похвалы, но легкомысленность Джессики по отношению к собственным способностям разительно отличается от его тщательно выстроенной системы правил. Он объясняет: – Просто потому, что тебе все так легко дается… – Мне?! Легко дается?! – От беспечности нет и следа. Внезапно ее разбирает тихая ярость. – Я потеряла родителей, придурок! Из-за меня погиб мой младший брат! – Да? – ядовито выдает он, настолько взвинченный, что не может удержать внутри себя правду: – А мои родители вот живы, зато боятся меня хуже смерти. Ни один из них до этого ни словом не упоминал семью. Они молча смотрят друг на друга с разных сторон стола. – Мы с тобой оба долбанутые. – Она берется за бутылку. – Еще вина? Килгрейв качает головой. Ему очень хочется выпить, хочется сменить тему, сказать что-нибудь, чтобы поднять настроение, но он знает, что это плохая идея. – Мне нужно подышать свежим воздухом. Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться? – Уже поздно, – уклоняется она от прямого ответа. – Мне завтра рано вставать, на собеседование. – Понятно. Тут она улыбается ему – одной из ее редких улыбок, не испорченных сарказмом, – и это как подарок. – Ну ладно, пойдем. Ноги несут их в Центральный парк, которого Килгрейв обычно сторонится, потому что на дух не переносит туристов. Однако после наступления темноты гуляющих намного меньше, и они с Джессикой бродят без цели, отдаляясь все дальше и дальше от дома, с руками в карманах, чтобы согреться. Джессика одета не по погоде, но отказывается от предложенного Килгрейвом шарфа. – Тяжело постоянно следить за всем, что говоришь? – наконец спрашивает она. Он задумывается на минуту, прежде чем произнести: – Зависит от собеседника. Иногда я допускаю ошибки, но стараюсь… стараюсь не заставлять людей отвечать или делать что-то действительно опасное. И надеюсь, что этого достаточно. – Знаешь, Триш тогда говорила не на полном серьезе. Просто это пугает – когда подруга знакомится с мужчиной, который может принудить людей сделать все что угодно. Но она знает, что я не общалась бы с тобой, если б ты не был хорошим человеком. – Думаешь, я хороший человек? – Это второй по счету вопрос, который он ей задает, не встраивая в слова лазейку, потому что ему обязательно нужен правдивый ответ. – В целом, да. Никто не может быть хорошим на сто процентов. За несколько минут до полуночи они подходят к отелю у северной границы парка и прощаются: Килгрейв – настроенный на долгий марш к своему пентхаусу в Сохо; Джессика – сидя в такси, которое довезет ее до квартиры в Адской Кухне. Всю дорогу домой его попеременно терзают два чувства: непреодолимая жажда находиться с ней в этот момент на заднем сиденье машины и злость на себя за такую сентиментальность. *** Она отменяет следующую из их ставших еженедельными встреч, а еще неделей позже он на концерте в Стокгольме, билет на который куплен уже несколько месяцев назад. Приземлившись в Нью-Йорке вечером воскресенья, Килгрейв хочет только забежать за едой на вынос и как следует отоспаться, однако, включив телефон во время ожидания багажа, обнаруживает шесть пропущенных звонков и четыре голосовых сообщения. 00:42: «Килгрейв, это покажется тебе странным, но ты должен мне перезвонить. Не на мобильник, потому что он сейчас не при мне. Просто перезвони по этому номеру и попроси позвать меня, тогда я все объясню». 06:11: «Это опять Джессика. Мне очень нужно, чтобы ты мне перезвонил. Ты единственный человек на всей планете, который может мне сейчас помочь». 07:22: «Кевин, я ни хрена не шучу! Я вляпалась по самые уши и очень-очень надеюсь, что ты мне поможешь по старой дружбе. Перезвони, черт те дери, по этому номеру – эй, эй, мне обещали еще один звонок! Фак!» 11:05: «Это Триш Уолкер. Джессика дала мне твой номер. Она задержана по подозрению в убийстве, и если мы не вызволим ее до полуночи, может погибнуть невинный человек. Если она для тебя хоть что-нибудь значит, позвони мне, потому что она действительно…» Килгрейв закрывает сообщение, не дослушав, и перезванивает по последнему номеру: «Где она, и чем я могу помочь?» *** Как же он ненавидит такие фокусы! Он изменил всю свою жизнь, чтобы никогда больше не оказываться в подобной ситуации, после того, как родители выставили его на улицу в четырнадцать лет и он регулярно сталкивался с различными службами во время своего бродяжьего существования. Ему не хватило бы сил сожалеть обо всем, что он натворил подростком ради того, чтобы выжить, но легко те годы ему не дались. Теперь Килгрейв умнее и знает, что рискует привлечь к себе внимание всякий раз, как воспользуется своими способностями в присутствии большого количества людей. Он, тем не менее, не против влияния на банкиров, агентов по недвижимости, менеджеров в отелях… Так, по мелочи, он управляет людьми постоянно. Конечно, новый костюм в качестве подарка – это, с технической точки зрения, кража. И да, аренда за его пентхаус смехотворно мала, а за билеты на самолет он еще никогда не платил по тарифу. Однако из собственных наблюдений за тем, как люди обращаются друг с другом, он давно понял, что на проступки такого рода решились бы многие, если б думали, что их не поймают. Но сейчас… сейчас от него требуется противозаконное действие такого уровня, на котором он никогда не ощущал себя уютно. Он избегает органов правопорядка всеми возможными способами, поэтому теперь, лишь зайдя в полицейское отделение Мидтауна, чувствует, как по всему телу бегут мурашки. Но Джессике нужна его помощь, так что он действует не в своих интересах. Она могла бы попросить у него что угодно, и он разбился бы для нее в лепешку. Килгрейв осознанно растягивает губы в улыбке, расправляет плечи и замедляет шаг. Первое препятствие он минует с легкостью: показывает на проходной читательский билет и говорит, что это его детективное удостоверение; его впускают без вопросов. В рабочем помещении человек тридцать – большинство в униформе, но присутствуют и несколько обычных граждан. Килгрейв говорит одному сержанту, что он адвокат Джессики, и мягко внушает тому привести задержанную для встречи. Ее выводят в наручниках. Под глазами у Джессики черные круги, вид одновременно разъяренный и уставший, но в остальном она, кажется, в порядке. Килгрейв кивает ей с другого конца помещения; Джессика кивает ему в ответ. После третьего звонка ее больше не пускали к телефону, так что у них не было возможности что-либо обсудить, но ее резкий кивок – единственный сигнал, который ему нужен. Способность приказывать – это желаемый результат, но успех зависит от управления интонацией и выбора слов. И, что еще важнее при обращении к целой толпе, от привлечения внимания всех и каждого. Ему нужно проявить актерское мастерство, иначе план ни за что не сработает. Недолго думая он запрыгивает на ближайший стол. – Хэллоу, Департамент полиции Нью-Йорка! – громко начинает Килгрейв. – Слушайте внимательно и не двигайтесь с места. Не разглашайте информацию, которой я сейчас с вами поделюсь, потому что она крайне конфиденциальна, и я доверяю ее вам только потому, что вы отлично делаете свою работу и являетесь полезными членами общества. «Неплохо», – думает он, обводя взглядом помещение. Никто не может отвести от него глаз, как и должно быть. – Вчера утром трое мужчин были найдены мертвыми в Риверсайд-парке, – говорит он. – В качестве главной подозреваемой вы арестовали вот эту женщину, Джессику Джонс, на основании обнаруженных у нее бумажников жертв, а также записей наблюдений за всеми тремя. Однако нам только что стало известно, что расследование по этому делу завершено. Мисс Джонс была арестована лишь для того, чтобы выманить настоящего убийцу. Снимите с нее наручники. Сержант, на которого он смотрел в конце, повинуется моментально. Не решаясь остановиться ни на секунду, Килгрейв продолжает: – Преступник вместе с четвертой жертвой скрывается на заброшенном складе в Олбани. При нем находится достаточно доказательств причастности к трем убийствам. Вы, – повернувшись к ближайшему офицеру, приказывает Килгрейв не терпящим возражений голосом, – сейчас позвоните своим коллегам в Олбани, чтобы подтвердить эту информацию. Все остальные, – произносит он громче, – ведут себя спокойно и не замечают ничего особенного в произошедшем сегодня вечером. В течение следующих пяти минут вы будете продолжать заниматься своими обычными делами и едва вспомните, что эта женщина была здесь. Кроме того, вы сотрете записи со всех камер видеонаблюдения, на которых зафиксировано наше присутствие. Ваш рабочий день был крайне заурядным. На этом все. Джессика, – подзывает он ее жестом, – со мной. Секундой позже она уже рядом с ним и не отстает ни на шаг, когда оба выходят через стеклянные двери и двигаются дальше по длинному коридору. – Продолжай идти, не оглядывайся, не срывайся на бег, – говорит он тихо. – Не привлекай к себе внимания. Она делает, как он просит, – разумеется! – но шепчет, стараясь не шевелить губами: «Самая страшная хрень, которую я видела в жизни», – и восхищенно улыбается, и Килгрейв чуть не падает, запутавшись в собственных ногах, но вот они уже огибают угол и выходят через последнюю дверь в прохладную осеннюю ночь. Ему не терпится спросить, что именно она имела в виду, но они запрыгивают в машину, Триш вжимает педаль газа в пол – и ужас заканчивается, у них получилось, все в порядке. *** Неделей позже у него оказываются два билета в оперу, на «Фауста». Джессика говорит: «Почему бы и нет?» – и появляется в театре в облегающем черном платье, от которого у Килгрейва пересыхает во рту. Оказывается, она ненавидит оперу. Постоянно закатывая глаза, она весь вечер шепотом отпускает презрительные комментарии. Килгрейв еще никогда в жизни так не веселился. Когда они потом заходят в расположенный неподалеку бар, Джессика внимательно смотрит на Килгрейва и говорит: – Ты же знаешь, что у тебя депрессия, да? – Почему? Потому что мне нравится опера? Это называется любовью к искусству. – Да нет, бестолочь, – она несильно бьет его по руке. – Потому что тебе некого было пригласить, кроме меня. Колись, ты обычно на такие мероприятия один ходишь? – Занятие любимыми делами в одиночку еще не указывает на проблемы с психическим здоровьем, – парирует Килгрейв. И не обижается: хоть в последнее время он часто один, это не всегда было так. Он знает, каково быть и душой компании, и обожаемым центром всеобщего внимания. Нет уж, лучше оставаться в тени. – Может, я несколько склонен к меланхолии, но депрессии у меня точно нет. Джессика подергивает элегантно обнаженным плечом: – А вот и есть. Ты в этом мире один-одинешенек, без всякой цели перед глазами. – Ничего подобного. Я просто придирчив в выборе друзей. – Он кивает в ее сторону. – То есть мы теперь друзья? – поддразнивает его Джессика. – А я-то думала, ты держишь меня рядом на случай, если Щ.И.Т. захочет тебя повязать. – Ну, ты должна мне один побег из тюрьмы, – улыбается он. Атмосфера резко меняется, и Джессика притихает. – На той неделе, в полицейском участке… – начинает она неуверенно. – Мм? – Ты такую аферу уже проворачивал. – Да. – И ты задаешь много вопросов с лазейками. Не думай, что я не заметила. Он пожимает плечами и отхлебывает вина. – Так безопаснее для всех. – Я не смеюсь над тобой из-за того, что ты одинок. Просто это заметно. У тебя ведь совсем нет близких людей, да? Что там с твоими родителями? – Ничего. Мне нет места в их жизни, а им – в моей. – Джессика смотрит на него в смятении, и Килгрейв готов отвесить себе сочную оплеуху: она, наверное, правую руку бы отдала за возможность выбрать, разговаривать со своими родителями или нет. – Так лучше для всех. – Что случилось? – Наш уговор все еще в силе? – вздыхает он. Эта идея пришла в голову Джессике пару месяцев назад. Она ставит галочку каждый раз, когда он задает ей прямой вопрос (справедливости ради нужно заметить, что он делает это, только когда нужно выяснить, достаточно ли она трезва для возвращения домой без проблем; ну или чтобы удостовериться, что она действительно хочет посмотреть какой-нибудь фильм и не идет на уступку ради него). За каждую галочку она, в свою очередь, может задать вопрос Килгрейву, на который тот обязан ответить правдиво. Обычно она предупреждает его об этом, произнося кодовое «супер-вопрос», а потом хочет знать, действительно ли у него аллергия на кошек или он просто их терпеть не может, ну или что-нибудь столь же незначительное. – Да, но это не тот случай, – отвечает она, к сожалению, предоставляя ему выбор. – Я не хочу заставлять тебя о них рассказать, но мне будет приятно, если ты решишь этим поделиться. О, она знает, как задавать вопросы! – Это я во всем виноват, – начинает Килгрейв и вкратце описывает трагедию своего детства. – Почему вы решили больше друг с другом не видеться? – спрашивает Джессика в конце. – Мы ругались из-за какой-то мелочи, я даже не помню уже, о чем шла речь. Короче, моя мать как раз гладила для меня школьную форму, и я велел ей прижать утюг к лицу. – При этих словах Килгрейв внезапно снова чувствует запах горелой плоти. Джессика смотрит на него в ужасе: – И она… – Да. Тогда я понял, что должен лучше контролировать свои порывы. Все дети закатывают истерики, но обычно никто от них не страдает. Как может один человек приказать другому – это? И я всегда так злился, когда был рядом с родителями. Для всех было безопасней, чтобы я исчез. – Твоя мать полностью поправилась? Он не собирается ей лгать: ни сейчас, ни в будущем. – Нет. У нее шрамы в половину лица, хотя пересадка кожи помогла предотвратить худшее. Она долго страдала от сильных болей, и ее жизнь изменилась навсегда просто потому, что я не смог себя контролировать и сказал что-то ужасное. – Но ты же не хотел… – Хотел, – говорит Килгрейв, потому что ему нужно, чтобы Джессика все поняла. Он кладет руки на стойку бара ладонями вниз. – Это было неправильно. Другие дети, возможно, сказали бы такое сгоряча, но я на протяжении минимум тридцати секунд хотел, чтобы она страдала. Я хотел сделать ей больно – и сделал. – Он выдыхает. – Мне было двенадцать. Еще пару лет я продержался в интернате, но под конец это стало невыносимо. Одному мне было лучше. – Как же у тебя все запущено! – Джессика выглядит действительно шокированной, и свежее беспокойство вытесняет его привычный стыд на задний план. – Как же ты… В смысле, черт, чего только ни могло с тобой случиться! Килгрейв уверен, что она имеет в виду «ты мог случиться с другими людьми». Конечно, она беспокоится не за него, а из-за него. Ее избранная профессия – защищать общественность от таких, как он. – Я в курсе, что все запущено, – кривится он. – Именно поэтому я так осторожен. Все остальные могут оговориться, и никто не заметит, но в моем случае ошибки чреваты последствиями. Так что уж извини, если я не само воплощение беззаботности, подобно тебе. – И так ты живешь всю жизнь? Стараясь не навредить? А как насчет того, чтобы помогать людям? – Ты прямо как твоя подруга. Как там ее зовут… – Триш. И ты прав. Я с ней согласна, потому что она говорит дело, Кевин! Он вздрагивает. – Я же просил тебя не называть меня так. Все еще сидя на высоком барном стуле, Джессика подается ближе к Килгрейву, останавливаясь практически возле его носа, так близко, что он чувствует горечь спиртного в ее дыхании. Боже, она великолепна. – Я тебя совсем не понимаю, – шепчет она, почти шипя из-за смеси сосредоточенности и раздражения. – У тебя есть вымышленное имя, хоть и глупое, но оно тебе не нужно, потому что ты используешь свои способности только для вымогания дизайнерских костюмов и необоснованно дорогого вина. – Если ты настаиваешь на том, чтобы пить помои… Она наклоняется еще ближе и целует его. Такого с ним еще не случалось. У него было около семидесяти партнеров, и у каждого из них он спрашивал разрешение, прежде чем поцеловать (хотя некоторые полностью пропускали эту фазу). Килгрейв отстраняется, но не без усилий. Он обязан знать, что не допустил ошибки. – Ты это по своему желанию? Слава богу, она не смеется и не спрашивает, что он имеет в виду. Просто закатывает глаза и говорит: – Да, идиот, иначе бы я тебя не поцеловала. Безопасных слов не существует. Те, которые приходят на ум, либо обнажат его чувства, либо заставят чувствовать что-то ее, а этого он действительно не хочет. Поэтому Килгрейв полностью отказывается от слов и просто целует Джессику в ответ. *** До его дома недалеко, но он не помнит ни единого сделанного шага. Зато никогда не забудет, как ветер играл прядями ее волос и как она взяла его под руку, чтобы идти совсем рядом. Она еще раз целует его в лифте и больше уже не прекращает. – Скажи мне, – говорит Килгрейв, безуспешно пытаясь достать из кармана пиджака ключи, потому что ее ноги обвиты вокруг его талии. – Что сказать? – спрашивает Джессика, покусывая ему шею. – Не знаю, на твой выбор. Просто скажи мне что-нибудь, а то я тут с ума схожу. Заключив его лицо в ладони, она говорит: – Ты хороший человек, Кевин Томпсон. Килгрейв. Как бы тебя ни звали. Да, хороший, и я рада, что мы с тобой встретились. Он целует ее еще раз и думает, что ему лучше не пытаться ничего говорить. Наконец отперев дверь, он вваливается вместе с Джессикой внутрь, попутно решив, что вмешиваться в уличные разборки, возможно, не такая уж и плохая идея.