Grievous

Well you only need the light when it's burning low. Only miss the sun when it starts to snow. Only know you love him when you let him go...

Широ не верил в соулмейтов. Не мог поверить, как бы Кит старательно его не убеждал, как бы о том не говорили приятели и друзья, не распиналась родня, не хвалились своими женами офицеры, как бы не пытался заставить поверить Мэтт: «Говорю же, я видел! Собственными глазами! А он, знакомый один... так чувствовал!..». Сколько бы, как казалось другим, «очевидных» доказательств ему не приводили, Широ все отрицал, а потому и природу истинных душ — все равно — не принял. «Соулмейты — всего лишь эфемерная сказка. Для взрослых». Пока дети мечтают покататься на единороге или попасть в мир любимой книги о космических приключениях, взрослые истово желают любви — оттого и все фантазии об истинных душах, предназначенных друг другу Богом или самой природой. Взрослый — это тот же ребенок, только с перечнем правил в голове. А как всякий ребенок, и он когда-нибудь да захочет, чтобы скучная, серая, приевшаяся жизнь превратилась во что-то по-настоящему яркое. Только вот человека уже не удивишь технологиями и книгами, нет, он как будто бы питается чувствами, будь то страх, грусть или счастье. Эмоции наполняют его жизнь красками, а особенно — сильные. Любовь — глубочайшее чувство, которое когда-либо испытывало человечество на протяжении всей своей истории. И, конечно, влюбляется человек только в самого-самого — чудесного, необыкновенного, красивого, умного, желанного... Или когда-нибудь влюбится. Людям вообще нравится дарить остальным призрачные надежды на несбыточное. И легенда о соулмейтах — одна из них, тот же призрак, та же надежда, которая умирает в человеке последней. Так рассуждал Широ. То ли Такаши был от природы скептик и не хотел ничему доверять, то ли попросту боялся поверить — он и сам не знал, что из этого правда, — но убедить себя в чем-то, чего он не видел и не чувствовал, Широгане не мог. Даже узнав, что он попал в состав экспедиции на Кербер. Даже шагая с гордым видом по трапу и высматривая его в толпе. Даже пристегиваясь в корабле с дрожащими от нетерпения руками. Даже оказавшись на орбите Земли. И в первые минуты полета... Широ пусть тихо, но торжествовал. Перемежаясь с улыбки на ужимку, стараясь не показывать радости на виду, но — почти праздновал победу. Он не чувствовал того, что, казалось, должен был: Такаши от Кита уже далеко, может быть, даже слишком, но не было и тонкого намека на какое-либо чувство в груди, кроме пресловутой тоски по дому и лучшему пилоту Гарнизона. Почему же «почти»? Ну, всегда оставалась вероятность того, что соулмейты реальны, а только он и Кит... Вдох. Слишком резкий, громкий, ударивший по ушам. Грудь заколотило каменной дрожью; взгляд, до того метавшийся по кабине, остановился. Сердце, на секунду, как будто бы тоже — остановилось, замерло, пропустило удар. А потом бухнуло где-то в затылке — так сильно, что было трудно дышать. Губы (он чувствовал это слишком явно) за мгновение пересохли, растрескались, на них появились крохотные капли — блестящая ртуть; затем сложились в какую-то неестественную гримасу, словно ему на шею повесили обмотанную веревками глыбу — и отпустили, а парень попытался ее удержать. И в голове — пусто. Никаких: «Надо успокоиться. Слишком волнуюсь», или: «Ничего, через несколько месяцев я вернусь», и даже такого: «Уже скучаю по нему». Ни-че-го. Из черепной коробки как будто вытряхнули всю пыль: воспоминания, слова, моменты — они остались где-то на Земле или, может быть, в ее атмосфере. И вместе с тем казалось, что пыль не вытряхивали, нет, она — наоборот — взлетела на воздух: мысли носились как угорелые, картинки сменяли одну другой вспышками, а Широ не мог ничего разобрать. Хотелось все скинуть на турбулентность, волнение, стресс — да что угодно, и дело с концом. Спойлер — не получилось. Широ слишком хорошо понимал, что это не рядовое волнение, не перегрузки и не инстинктивный человеческий страх, понимал, что обманывать себя — глупо и безрассудно, потому что правда все равно когда-нибудь да всплывет, и понимал, что скрываться от себя самого нет причин, но... Признавать свою неправоту всегда сложно. Только-только, кажется, прикипев к какой-то точке зрения, почти полностью ее приняв, и тут — на тебе! — все рассыпается. Словно карточный домик, разрушенный ветром, или песочный замок, смытый морскими волнами — легко, быстро и безвозвратно. Попытаешься построить заново, а так, как было раньше, уже не получится. Может, это и плохо, может, и хорошо — не суть важно. Проблема только в одном — как бы при виде этих руин не сойти с ума. Такаши все еще потряхивало. Наверное, от обилия чувств. Что в нем только тогда не говорило и не болело — малодушные порывы принять свою ложь за чистую монету, а в то же время и строгое решение не скрываться от себя; какое-то серое разочарование, и тут же тихая радость оттого, что все оказалось вот так; медленно, с каждой минутой нараставшая тоска по родине и любовь, которая не исчезнет, будь они с Когане друг от друга за миллионы световых лет. И еще — какое-то особенное чувство, овладевшее его головой. Он видел, как из сердца наружу потянулась золотистая и тончайшая нить; потянешь — не порвется, но будет болеть, отдаваясь в каждой клетке ударом. Чем дальше — тем больней. Может быть, это они и есть — узы соулмейтов? Ведь как там говорят: «Родственные души осознают силу своих уз, лишь когда надолго и неожиданно расстаются». Когда любящие друг друга близко, невозможно почувствовать глубину пронизывающих их отношений; оно все, конечно, любимое, счастливое, волшебное, кто бы спорил, но поверхностное и полое, еще недостаточное. Они могут этого не понимать, ровно так же, как этого до сих пор не понимал Широ — всем порой мерещатся миражи, пока кругом взлетают пески и падают тени от пирамид. Не понимал, не верил, боялся поверить — он и сам не знал, что из этого правда. Все это до сих пор казалось сном, иллюзией, собственными взбудораженными нервами, но никак не истиной и фактом истории. Слишком необычно, странно и просто; в мире ничего не бывает простого, как бы этого иногда не хотелось. Всегда нужно ползти к цели, что есть сил, всегда из кожи вон лезть, всегда падать и снова вставать — за красивые глаза никому ничего не достанется. Да как же соулмейты могут быть реальностью, если они... так до смешного просты? В сердце кольнуло. Ха, наверное, намекает, что Широ думал не о том. И все же — его пытливый ум жаждал разгадки — зачем это? Этот жар, плывущий по телу дрожью, что тотчас превращается во влажный холод, эти иглы, впивающиеся в горло, этот противный запах, от которого кружится голова и глаза засыпает песком — зачем это все так больно, если в сущности соулмейтов заложена одна наивная простота? Зачем?.. Ах! Ну конечно!.. Чтобы хотелось быстрее вернуться, чтобы почувствовать ту самую крайнюю глубину — где улыбка превращается в смех, где радость превращается в счастье, где свобода превращается в крылья, приятельство — в крепкую дружбу, а любовь — в зависимость на грани безумия. Хотя бы затем, чтобы понять, что любовь — какая угодно: неразделенная или взаимная, близкая или дальняя, теплая или страстная — и боль есть неразделимые спутники. И как же Широгане не понял этого раньше?.. Наверное, потому что скептик. Наверное, потому что не хотел верить. А может, он просто боялся поверить. Офицер и сам не знал, что из этого правда. — Ба, — он выдохнул, попытавшись унять излишне уж заметную дрожь, и прошептал, чтобы было слышно только ему одному: — Ты был прав, Кит. Ты был прав, как и всегда. Родственные души — они все-таки существуют.

Пламя нужно лишь тогда, когда потухнет свет. Ты скучаешь по лучам, но в окнах — снег. И любовь себя даст знать — когда его уж нет...*