Блюз

Блядские перебои электричества. Рука соскользнула по струнам на грецкий орех стройного корпуса, замерев на его изгибах. Мрак рухнул на мои плечи вечерним небосклоном того дня, когда мой солист снял меня с роли, которой никогда не давал. С той самой ночи я избегал темноты, поскольку она одна могла дать мне спасительные миражи соленого вкуса твоих губ и полноводных вен, вдыхающих дисперсию амфетамина, — она одна навеки отняла их у меня, разжав пальцы утопающему в собственной спинномозговой агонии стекающего воска. Оглушительный шепот ворчливой зажигалки — тени возникают как в кукольном театре, ведомые таинственной силой, бьются в золотой клетке света пламени, которое бьется в истерике последнего белого танца. Шипение. Прижать зажженную зажигалку к своим запястьям — лучше бы к сердцу или хотя бы пламя заменить тупым лезвием. Слабое мерцание голубоватого фонаря среди проклятой шахты под вечно горящим пепельным городом. Звук сообщения. Куклы в моем театре превратились в тряпки, власть мрака смешалась и рассеялась в отблеске этого света. Я спасен.

Go out, we need to talk. — G.

Ты стоял, облокотившись о машину, и выжидающе смотрел на то, как я подхожу ближе. Твои черты в этом диком, на границе с безумием, напряжением, пронзили меня острой болью где-то за солнечным сплетением. — Чего ты ждешь? Садишься? — Да.

Покатаемся по городу...

Ты молчал, и спутанные волосы твои занимали все мое внимание на этом месте по твою правую руку. Думаю, если я попаду в ад, там я навечно буду прикован к этой раскаленной под моей спиной обивке. Думаю, если я попаду в ад, то самим Дьяволом будешь ты, ведь поэтому твои волосы темнее черного цвета?

Ты хотел говорить, почему же ты молчишь, Джерард? Ты хотел меня, почему же ты обручен, Джерард?

— Будут пожелания? — усмехаешься, пронзая иглами мои коленные чашки, вгоняя их себе же под ногти. — Отвези меня, пожалуйста, к мосту. Мы не разговаривали с того самого дня, как ты отверг меня на всю оставшуюся жизнь, лишив меня даже удовольствия терзать свое горло, извергая давящиеся объяснения своих жженных в наркотическом дыме погибших чувств. А ты даже не смотришь на меня, чертов подлец со скулами Христа.

Отвези меня, пожалуйста, к мосту...

Двое-в-лодке-не-считая- больше никого. Наша ночь. Целиком наша. Обгоняем тяжелый, насыщенный влагой, воздух, пощечиной-аэрозолем обжигающий мое лицо, вдыхаю его, словно твой сигаретный дым, и ментол твоих глаз, забывшись, путаю с путеводной звездой на мятом небе на двадцать три часа.

Ближе, ближе, здесь я дышу...

Вот и он. Бетонный стражник городских секретов, мафиози магистралей и вокзальных площадей — его Величество Разводной. Возвышается над тихим шелестом лунной фольгой на самой-едва-корочке сонного налета невнятных искр. Качается из стороны в сторону едва заметным моментом колебания, дышит глубиной бесконечная и всепрощающая вода. Живёт. В своей медовой и печальной дрёме.

Ты могла бы исцелить меня? Или только успокоить?

И в лунной фольге отражения наших глаз, имбирное печенье в спекшихся трещинках от хранимого жара и холодный коньяк с мятными леденцами.

От луны такие грустные...

Лунная фольга. Говори все, если тебе есть, что сказать своему ритм-гитаристу. Она сбережет все твои секреты, даже если ты не спасешь себя от них. Ночная вода милосердна.

Тебе ведь есть, что сказать своему ритм-гитаристу, не так ли, Джи? Потому что мне — есть.

Ветер двинул мелкую рябь, будто бы дробь прошлась по нашей лунной фольге, вода двинулась, будто бы побуждая меня шагнуть. — Джи, я... — Не говори этого, Фрэнк. Не надо, прошу... Взгляд, метнувшийся на меня из-под сажи мягко опущенных ресниц, умолял. Затравленный и дикий взгляд избитого зверя, почуявшего спиной две сходящихся стены.

До неё подпрыгнуть хочется...

Я горько усмехнулся. — Даже не хочешь дать мне право объясниться перед тобой? — Фрэнк... — хриплый полушепот. — Не хочешь дать мне даже это чертово право, подонок?! — Фрэнк, — руки мертвеющей хваткой вцепились в стальные прутья ограды моста, и только пальцы ощущали эту непреодолимую тягу перешедшего границу рвануть камнем в такую спокойную воду и тихо перестать дышать. Давай.

Давай...

— Я люблю тебя все это чертово время!

...выпьем...

— Я влюблен в твои глаза-хамелеоны, в твои амфетамины и вечно грязные волосы, в твое биполярное, в твою-теперь-твою мою одежду, в каждую из множества курток,..

...прямо...

Вода вошла в резонанс с нашими сердцами, захватывая управление. — ...в твое ужасное похмелье и в твои суицидальные штучки типа СМС в 3 ночи: "Фрэнк, я больше не вижу смысла, прости"...

...здесь...

Вода замерла. — ...в твой алкогольный бред, который я выслушивал до самого конца, лежа с тобой в одной постели, чтобы ты смог заснуть, и не имея ебаного права прикоснуться к твоим волосам,..

...и сейчас!

—...в твое ебаное-сука-лицо-мефистофеля, улыбку-де-сада и в наш блядский бренди с того момента, как ты в первый раз улыбнулся мне, взглянув жженым сахаром из-под крашеной пряди безнадежно мертвых волос!

Лунная фольга разбилась вдребезги. Видно, на Луне она сделана не из алюминия.

***

— Фрэнк, мы не можем. Мы никогда не сможем. — нажим на "никогда", откуда в тебе столько ненависти, откуда, Джи? — У меня будет семья. Здоровая. Как у остальных людей. — поднимаешь глаза. Черт, и эту затравленную лань я осмелился л ю б и т ь? Мой сладкий солист, черт побери, ты единственный. Единственный. Е д и н с т в е н н ы й — твержу в своей голове, чтобы не слышать ни единого твоего слова и не видеть ядерной зимы.

И меня моя милиция

— Откуда эта ненависть, Джерард? За что? — надломанный голос слышен будто бы со стороны. О да, мой мальчик, мой сладкий солист, ты с концами сломал своего гитариста. Подергай за ниточки! Вдруг, оживет! —

Заберёт и не подавится,

— Я любил тебя все эти годы, Джи. И не требовал ничего взамен. Совсем ничего. Ты все эти годы держал меня с чертовой надеждой в одном гробу! Зачем? Я хочу знать. Зачем всё это было, Джи?

...смотри!

—На всё есть своя причина, Фрэнк. На всё. Ты хочешь знать, почему я держал тебя на расстоянии всё это время? Хочешь знать, почему отвергал раз за разом твои попытки признаться? Ты хочешь знать, откуда ненависть, мой гитарист? — изумрудные искры расцвели злым салютом, торжествуя над поникшими полями созревшей ржи.

Дальше,...

—О, ты прав, мой гитарист, я ненавижу тебя всеми силами этого истерзанного инквизицией собственной совести сердца! Я ненавижу осколки бутылочного стекла, о которые режешься при попытке заглянуть за них. Я ненавижу эти скулы, причину бесконтактных кровотечений. Я ненавижу все твое существование и проклинаю день, когда ты явился к нам на прослушивание, если хочешь знать! — удар.

... дальше,...

— Ты одно огромное преступление и сам убийца, что вернулся забрать оставленные перчатки. Ты одна кровь, кровь и кровь. Ты отвратителен. Ты мерзок. — удар, удар.удар.удар. удар. удар.

...здесь...

—i>Черт, да я бы задушил тебя собственными руками прямо на этом сраном бетонном мосту и выбросил бы твое тело в эту поганую реку!</i> — удар.

...никогда!

— Но я полюбил тебя так, как никогда никого не любил, гитарист. И это чувство сотрет нас обоих с лица земли. Лучше я утоплю себя, чем оно все сожжёт. Но ты утопил меня.

***

Это последняя ночь, Фрэнк...

Покатаемся по городу?..

Куда мы поедем?..

Отвези меня, пожалуйста, к мосту...

Возьми меня за руку, Джерард...

Ближе,..

...ничего не бойся...

...ближе,...

...выпьем?..

...здесь...

...поцелуй меня, пожалуйста...

я дышу!

***

На следующий день ты женился. Я узнал об этом почти через месяц. От Рэя.