Звезда Полынь

      — Знаю, ты — для всех, ты не можешь быть — для одного. Но я люблю тебя, и перед всеми готова сказать это. Что мне до того, что ты никогда не сможешь полюбить меня? — я живу во имя твое, и за тебя умру, когда придет час. Я знаю, что будет, и прошу тебя лишь об одном: позволь остаться здесь, не отнимай у меня хотя бы этого последнего счастья — умереть за тебя. Ведь большего ты не можешь мне дать. Знаю все, что будешь говорить, все, что подумаешь — все равно. Я прошу тебя.       «Нет. Нет! Никто больше не умрет за меня — так. Никогда я не смел заставлять. Теперь так будет… Ты не умрешь. Ты не будешь меня любить. Великая Тьма, у тебя такие же глаза… как же я раньше не понял… ведь просто не позволял себе понять, поверить… Ты — та же? Другая? Не надо, не надо, зачем тебе, это страшная кара…»       …И, проснувшись в зачарованной пещере от колдовского сна, увидела она того, кто разбудил ее, и полюбила его…       — Ты… пришел?       Он хотел ответить — да, но слово застряло в горле.       — Ты вернулся… Я верила, я ждала… Зачем ты заставил меня уйти? Неужели ты думал, что можно заставить забыть? Что я забуду?       Она снова улыбалась — печально, еле заметно.       — Пожалуйста… не уходи сейчас. Уже недолго.       Он поспешно сел.       — Дай мне руку… нет, не надо: тебе будет больно. Так я и не сумела…       Он не понимал, что происходит. Надо было, наверно, сказать что-то, чтобы разбить наваждение, но он не находил слов.       Она приподняла руку — тень жеста:       — У тебя звезды в волосах, смотри… а волосы — как снег…       Он начал осознавать. И лицо — лицо ее — нет, не ее, другое, юное, незнакомое — почти как тогда, у спящей…       — Мне почему-то кажется — я тоже стала крылатой… Распахну крылья — и поднимусь в небо… Мне всегда хотелось — самой… и буду лететь… лететь…       Голос угасал.       — А сейчас так хочется спать… Ты только не уходи — ведь правда, ты не уйдешь?.. Опустила ресницы.       — Пожалей меня, я не смогу без тебя больше… Не уходи… — уже засыпая. — Я вернусь…       Тяжела земля, она давит на грудь… Не в земле ты будешь лежать, а огонь так жжет… Говорят, там, далеко за морем, есть дорога к звездам, к нашей Звезде… На закате ладья унесет нас в море, на закате волны поднимут нас в небо…

©Васильева Н. Некрасова Н., Черная книга Арды

***

      — Слушайте слово Валар!       Белый всадник на белом коне — мчится сквозь ночь серебряная стрела. По сирым землям, разоренным войной, по лесам и горам Белерианда, не зная устали — ибо не эльф и не человек этот всадник. Сам Эонвэ, Глашатай Владыки Арды, несет слово его тем, кто отважно сражался за Свет.       И конь его — звонкие подковы, упряжь украшена золотом, летит по ветру шелковая грива — не конь, но дух, лучший из табунов Оромэ.       — Собирайтесь в дорогу, ибо море поглотит земли, оскверненные злом!       По самым глухим местам, по затерянным поселениям, по лесным хуторам и заимкам несет он весть. Он не уговаривает, ничего не доказывает людям — он лишь Глашатай, голос, произносящий чужие слова, возвещающий чужую волю. Ему нет дела до того, поверят ли ему люди, и это лучше любых доказательств убеждает тех, кто слышит его. Не радостно им бросать свои земли, пусть и не многие остались нетронутыми войной. Но и не впервой людям Трех Племен отправляться в скитания, а коли Вестник Богов говорит, что будет потоп — значит, пора уносить ноги, а не упираться, как дурная коза.       — В Серебристых Гаванях вас ждут корабли!       Корабли? И удивление озаряет лица, хмурые, суровые, темные, с тяжелыми взглядами, острыми, как мечи, равно у мужчин, и у женщин, и даже у детей, успевших в своем малолетстве повидать беду и войну. И те, кто приготовился уже браниться, проклиная судьбу и Врага, от которого в мире все беды — замолкают, внимая Глашатаю.       Корабли… что это означает?       — В награду за верную службу волей Валар будет дарована вам земля!       Земля? Славно, славно — говорят люди и улыбаются, суровые люди с мечами на поясах. Земля — это хорошо. Совсем наша земля, не эльфийская? Не орочья и не гномья? В награду, в подарок — и никому за нее служить не надо?       Хэй, братья, Беоринги, Хадоринги, Халадины, собираемся в путь, да не мешкая!       Слава добрым богам! Слава и благодарность!       Хорошие боги.       Идут по земле караваны, бегут, не страшась людей, звери лесные, шагают люди навстречу новой судьбе — не вассалов уже, но союзников. И пусть одежда бедна, пусть многих пока донимают годы, болезни и раны, но гордо расправлены плечи, сверкают взоры — легко шагать навстречу радости и надежде.       Конечно, на этой новой земле придется им потрудиться. Но, слава Валар! — трудиться придется, не держа под рукою меч. Да и кто тут работы боится? Небось, постараемся, заживем не хуже, чем в эльфийских дворцах!       Так рассуждают они, и спешат — к морю, к западу, вслед за Звездой, где волны качают в ладонях белопарусные корабли, покидая Белерианд в светлой тоске и встречая новые дни в светлой радости праздника…       Слава великим Валар! Слава Единому!       Но радость порой омрачается. Ладно — орочья ватага, или там, хищный зверь наскочит на лагерь в лесу. То — мелочь. Другое хуже…       Люди.       Добровольные рабы Моргота.       И хоть и нечасты подобные встречи, но способны отравить жизнь и омрачить небо на долгие часы.       Они встречаются порой на пути эдайн, идущих к своей цели — красивые люди с застывшими лицами и пустыми глазами, со спутанными волосами и в рваных одеждах. Эдайн хорошо знают, что с ними делать — сперва детей отогнать подальше, а после твердый духом человек подойдет к слуге Врага, и задаст вопросы: кто таков, кому служит, и — готов ли отречься от Моргота. Конечно, чаще на последний вопрос следовало гордое «нет!», заканчивающееся ударом меча, но порой бывало иначе. Порой морготов рыцарь не мог вспомнить ни своего имени, ни — кому он служит, и вот таких-то эдайн часто забирали с собой. Пускай работой отслужат за все пакости своего господина!       Ну, и еще — морготовы рыцари в большинстве своем были изрядно красивы…

***

      — Дура! — только и сказал старый Хельмир, староста небольшой рыбачьей деревушки на побережье Форростара, узнав, что его внучка — единственная живая родня — залетела от бродячего менестреля. — И не вздумай мне тут рыдать! — пригрозил он, видя, что глупая девка собралась удариться в слезы. — Не то рот заткну, свяжу и посажу в подвал. Нечего перед соседями позориться.       Девица… хотя, какая она, к Морготу, девица? Закрыла лицо руками и заплакала молча. Вся в матушку — та тоже это умела. Скорбно молчать, и только слезы — кап, кап, кап… сынок, болван, от такого вьюном завивался.       Моргот бы побрал их всех, что ж им было не передохнуть в Белерианде? Хельмир мрачно засопел, припоминая, как по дороге к морю сын нашел свою жену — совсем молоденькую девушку в обтрепанном черном платье морготовых слуг. И чем-то эта бледная немочь его заворожила — забрал с собой в Андор, отца не слушая… и ведь сколько нормальных баб вокруг, после войны-то, выбирай — не хочу. Так нет же, нашел такую, с которой ни работы, ни радости — сидела днями, вышивала, да слезки роняла… неплохо вышивала, надо сказать, но и не так, чтоб прекрасно. И больше ее ни на что не хватало, ни огородом заняться, ни садом, ни морем, ни скотиной — а как разродилась потомством, так и вовсе померла. Сын ее ненадолго пережил — утонул в море, и остался Хельмир один с малолетней внучкой на руках.       Нет, баб-то в деревеньке хватало — и в постели порадоваться, и за ребенком приглядеть. Только все одно девица выросла балованной, и вот он — итог. Кто ж ее теперь в жены возьмет-то? Сказала бы деду на пару месяцев раньше, сумели бы что-нибудь сообразить, так нет — призналась, дурочка, когда пузо на нос полезло.       Я, говорит, своего любимого дождусь. Ага, как же! Дождется она, когда рыба запоет… у этого шлендры, небось, в каждой деревне по такой вот влюбленной.       — Вот что, внучка, — сказал, наконец, старик. — Собирайся — со мной пойдешь. Да плащ накинь — благо нынче ветер холодный.       За двадцать лет поднялись на благословенной земле Андора молодые леса — к одной из таких вот рощ и держали путь старый воин и молодая девица. Светлый березовый лес сверкал, как изумруд, молодой зеленой листвой, звенел птичьей песней — здесь всем хотелось улыбаться, хоть и шли сюда люди обычно не с радостью.       Здесь жила Морэндис — мудрая женщина из рода Беора. В молодости она обучалась у эльфов и слыла искусной целительницей.       Дом ее был, впрочем, не эльфийским, изящным и легким, а приземистой и неказистой человеческой избой, построенной как бы не из глины и хвороста пополам с остатками тележных досок. Таким, какими были и дома в деревне Хельмира — и это в чем-то успокоило старика. Эльфы, они, конечно, мудрые и светлые, но лучше все же по такому деликатному вопросу к человеку понимающему подходить.       Вышла она навстречу — настоящая беоринка, и не скажешь, что пятый десяток идет. Как в сказке говорится: статью крепка, как молодая кобыла, ликом бела, как жирные сливки, волосом черна, как уголья в печи… платье на ней простое, платком подпоясанное, руки сильные… в руках лопата.       — Здравствовать тебе, почтенный, — говорит. — И тебе… хм… девица.       Хельмир хмыкнул тихонько: видать, заметила пузо, а косы-то у девки по-девичьи и заплетены.       — Здравствовать и тебе, госпожа, — хотел поклониться, да она руками замахала, лопату в землю воткнув.       — Не надо тебе, воин, спину гнуть, я, чай, не королева. Заходите оба, квасу холодного выпьем, и расскажете мне, что за дело вас привело.       Дом у целительницы был хоть с виду неказист, но внутри светел и просторен, на лавке — старая шкура, на столе, в кувшине — ароматный квас. И видно было в нем какое-то волшебство — как отхлебнул, так и спокойно на душе стало, и слова, что по пути так и сяк крутил, сами собой полились стройным рассказом. И просьбой: не даст ли госпожа какого зелья, чтоб от позора помогло?       — Что ж, понимаю тебя, почтенный. А внучка твоя что скажет?       Внучка его ничего умного сказать не смогла — любит бродягу, и все тут. А если они оба, злыдни, решат ее неволить и ребеночка травить — жизни себя лишит.       Посмеялась целительница, головой покачала, да рукой махнула.       — Есть на свете всякие зелья — и от позора, и от болезни, и от тоски, и много еще от чего. Одного только нет, не придумано было и впредь не будет — от глупости. Приходили ко мне два дня тому из другой деревни да с занятной историей: какой-то бродяга девицу там соблазнил, а жених той девицы его поленом по голове ударил и насмерть зашиб.       — Врете вы все!       — А ты погляди-ка! — и лег на стол серебряный браслет тонкой работы. — Этим со мной за зелье от позора для той девицы расплатились — покойнику принадлежало.       Заревела дурочка.       — Цыц! — прикрикнула госпожа. — Коли ума нет, так хоть гордость имей! А тебе, почтенный, я вот что скажу: огорчительно мне это, но последнее зелье, что нам нужно, два дня назад ушло, а новое к осени только поспеет, да к тому сроку она сама родит. Пускай у меня пока поживет, заодно и ремеслу моему поучится, а потом я ребенка себе заберу — мне как раз ученик нужен. А внучке твоей хорошего мужа подыщу.       — Храни тебя боги, госпожа! Чем же расплатиться с тобой?       Призадумалась целительница, и сказала:       — Вот что, почтенный. Денег с тебя не возьму — лишних денег сейчас и у князей нету. Поэтому, как домой вернешься, оглядись внимательно, да подумай, чего ты в доме видеть не хочешь. Вот это и принесешь. Да еще копченой рыбки сколько не жалко будет.       С тем и расстались.       Вернулся Хельмир домой озадаченный. Хоть и рад был, что дело его решилось, да смущала цена. Как это — то, чего видеть не хочешь? Разве ж можно госпоже заваль какую подсовывать? Рыбы-то он хоть телегу привести готов был…       И тут попалась ему на глаза занавесь, что сноха вышивала. Запылилась за семнадцать лет, так, что и не разобрать вышивки, но Хельмир и так помнил: по темному полотну светлыми нитками вышиты горы — не Тангородрим, хвала богам, над горами звезды, и прямая дорога, словно бы к ним уходящая.       Были и другие вышивки — драконы, тьфу на них, цветы, узоры какие-то… не нравились они Хельмиру, да только примелькались, привык и менять ничего не стал…       Вот сейчас и поменяет. Вышиванки хоть и старые, да крепкие, и не слиняли почти — не стыдно будет их в дар поднести. А еще остались от снохи ожерелье из серебра да тонкий, узкий кинжальчик — игрушечка, только ребенку с таким и ходить. Тоже отнесет.       Хороший подарок нашел! Теперь не стыдно будет.

***

      Тем временем госпожа Морэндис, устроив все еще хлюпающую носом девицу в закутке за занавеской, села к столу, выпила квасу, и крепко задумалась. Верно ли поступила?       О зелье она соврала легко — был запасец, да и девицы нынче стремились эльфийкам подражать и вели себя прилично, за исключением совсем уж глупых. Причина, заставившая ведьму — а была она именно ведьмой, как бы ни называлась — так поступить, лежала в ее даре. Всякая ведьма умеет немножко видеть — потерянное найти, погоду предсказать, большой беды избежать или поймать удачу. Вот этот дар-то и заговорил, когда Морэндис увидела глупую девку.       Словно вихрь осенних листьев, промелькнул водоворот видений — войны, пожары, смерти… величественные храмы и дворцы… картины неведомых дальних земель… и — бездонное ночное небо, полное сияющих звезд. К одной из них — ярчайшей — вел луч, узкий, как клинок, и по этому лучу уходили люди, крылатые люди, ведомые человеком, внутри которого горело солнце.       Немного времени потребовалось, чтобы понять — дело в ребенке.       К госпоже Морэндис на миг пришло сильное искушение все-таки выдать девице самого крепкого зелья, но — ее наставница, светлая госпожа Айвиэль, всегда говорила ей не совершать серьезных дел, не подумав, что из этого выйдет — «вы, люди, слишком мало живете, чтоб тратить время на ошибки и их исправление». А ее почтенная матушка любила повторять нехитрую мудрость: «кто хочет убежать от смерти, тот уставшим умрет, кто хочет убежать от судьбы — бежит ей навстречу». И вспоминала известный пример — короля Тингола.       Ей, ведающей — поступить так же, как глупый, спесивый король? Рубить сплеча, не разобравшись, испугавшись всплеска своего слабого дара? Да и видение это не было зловещим — сердце не сжалось в предчувствии беды, а затрепетало в радости. Женщина не чуяла зла.       Оставить дурочку при себе она решила, рассудив, что лучше присмотрит за тем, кто у нее родится, чем рыбаки в малой деревеньке. Да и… казалось ей, что у ребенка будет талант к ее ремеслу…       Но все же надо будет написать матери и наставнице, поселившимся в разных местах: одна в городе, в двух днях пути, а другая — почти в центре острова, у огромной горы, названной Менельтармой.       Может быть, они приедут к осени и вместе обсудят и необычное видение, и его причину.