Навстречу заходящему солнцу

***

      Они провели в дороге около двух дней. Измученные, утомленные, сидели на пыльных сидениях и слушали инди. В руках – старые хиты, в голове – небывалая легкость и беззаботность. Временами им казалось, что бесконечной дороге нет конца. И тогда он вдавливал ногу в педаль газа, приводя старый автомобиль его отца в большее движение.       Когда им становилось жарко, они раскрывали все окна в старом форде и сбрасывали с потных тел разноцветные футболки. Ветер терялся в их волосах, солнце беспощадно било лучами по крыше автомобиля. И они неслись навстречу заходящему солнцу.       Остановки на заправочных станциях не были долгими. Стоило лишь открыть дверь, залить полный бак, не забыв заплатить. И снова в путь. Нестись по бесконечно длинному шоссе. Навстречу солнцу.       Автомобиль стал их комнатой. Они обклеили стены наклейками, изредка попадавшимися в жвачке, написав на них свои имена. По ним струились её стихи, как всегда наполненные бесконечной грустью. Они сливались, налезая одно на другое и не заканчиваясь четкой фразой или точкой. Все они были с бесконечным продолжением, которое струилось по ней, по нему. По их рукам и ногам. По их телам, скованным летним зноем.       В их комнате играла только хорошая музыка. Все диски, что они скупали на заправках толстыми пачками, они хранили в темном бардачке. Когда менялась музыка и включалась новая, неизвестная песня, они считали про себя до десяти. Один. Два. Три. Четыре-пять-шесть. Обычно именно к шести кто-то из них понимал, что песня ему не нравится, и переключал на следующую. Либо они слушали дальше, не трогая магнитофон и ради традиции продолжая все так же считать до десяти.       Они говорили много и долго. Смеялись над глупыми мыслями, грустили над тяжелыми, задумывались над увлекательными. Все было в их руках. Этот мир, этот автомобиль, эта, созданная ими же, комната. И никому нельзя было их остановить, если только они сами этого не захотят.       Иногда он сворачивал. Останавливался у самой кромки соленой воды. Или пресной. Или у того синего цветка с десятью лепестками. А она подмечала все места, где останавливались их колеса. И зарисовывала их в маленький блокнот. Собирая волосы в хвост, она вытягивалась всем телом на сочной траве и долго лежала, глядя в лазурное небо добрыми, голубыми глазами. Он сидел у ее ног, мирно сложив руки на коленях, и ждал, пока она насытится воздухом.       Когда они совсем уставали, он откидывал старые сидения и сооружал большую кровать из старого отцовского одеяла. Она радостно смеялась, чихая от пыли и летающих в воздухе перьев. Распускала волосы, которые водопадом спускались по ее плечам и заполняли собой их комнату. И он начинал захлебываться в ее безумном плене. Начинал задумываться о былом. Пока не оказывался в кольце ее рук, он не мог смириться с тем, что у него в голове. Но стоило ей коснуться холодной ладонью его лба, как все мысли отходили на второй план. И он отдавался ее безумию. Их миру, сооружённому из подручных средств.       Они засыпали под сонаты Бетховена, просыпались под печальное пение Элвиса. И так всегда, без каких-то изменений.       Они любили бесконечно, ненасытно. Кожа к коже, они засыпали так каждый раз, в этом облаке из пыльного, старого одеяла. Обжигая друг друга губами, они и представить не могли, каково это – оказаться друг без друга. Ведь когда она плакала, именно он стирал поцелуями ее соленые слезы, слегка касаясь душистой кожи. Когда плакал он, именно она обнимала его настолько, насколько могли ее тонкие руки, и зарывалась пальцами в его жесткие волосы. И не нужно было мира вокруг, если их нет рядом. Они не видели смысла своего существования друг без друга.       Он питался ее стихами. Впитывал в себя каждую строчку, жадно глотая. Он не разбирался в стихах, но ее стихи он понимал без лишних слов и объяснений. И все, чего ему хотелось, - это чтобы в конце каждой строки она не ставила точку. У него была аллергия на точки.       Она питалась его голосом. Он всегда говорил ей, что не стоит так влюбляться в его голос, но она ничего не могла с собой поделать. Когда слышала его, сразу же замирала, боясь пошевелиться и спугнуть приятные слуху звуки. Они были светлячками в их комнате, созданными для тех, кто не умеет слушать. Кто не способен слышать, но еще не потерял возможность видеть. И она всегда боялась тишины. У нее была аллергия на тишину.       Иногда она нетерпеливо трясла его сильную руку, сжатую на руле, и просила остановиться. Она делала это редко, но всегда останавливалась в красивых местах. Однажды они остановились посреди поля, усеянного мелкими цветами. И там она отдалась ему без остатка. Он выпил ее, слился с ней воедино одним лишь взглядом. Одним лишь взмахом ресниц она заставила его сойти с ума, слететь с катушек, ослабеть на секунду, потерять разум и сгореть. Одним лишь прикосновением он заставил забыть ее о комнате, о мире, о светлячках, о голосах в ее голове. И растаять от жара в его груди. Он положил ее в грудную клетку, рядом с сердцем, и заставил слушать, как оно колотится. Посреди поля, полного цветов и сорной травы. Полного жуков, шмелей, гусениц, кузнечиков. И светлячков.       Он собрал цветы, положив их в рукав своей футболки. Она собрала цветы, пустив их по водопаду волос. Они укрылись в этом месте, накрывшись одеялом травы и пропав на несколько дней. Обжигая кожу друг друга, покрывая ее инеем и рассеиваясь, как видения посреди бесконечного поля. Они не говорили друг другу слова любви. Они сами понимали, как сильно любят друг друга, и для этого не нужны были слова.       Прошло несколько дней, и они пробудились тихим туманом над цветными полями. Умылись росой, осевшей на их футболках, и зажили новой жизнью. Они переродились, очутившись в том месте, где им стоило потеряться.       И отправились дальше. Навстречу заходящему солнцу.       Но однажды им пришлось проснуться.

***

      Он. Высокий, худощавый парень, темные волосы которого беспорядочно завивались в крупные кольца. С глазами цвета грозового неба, в которых хотелось утонуть. Человек с железными нервами, с прекрасным чувством юмора и неутомимым чувством собственного достоинства. Он еле дышал, склонив отяжелевшую на миг голову к острым коленкам. Весь в крови, парень никак не мог осознать, что же произошло с ним и с его телом. Оно словно перестало слушаться, окаменев на миг от жгучей, тянущей боли, сковавшей его с ног до головы. Что с ним?       Глаза начинали потихоньку видеть пейзажи вокруг, которые виделись ему необыкновенными, волшебными местами. Колос над носом не давал ему покоя, словно вынуждая на чих или кашель. Он засмеялся, неловко покачиваясь на месте и стараясь отлепиться от собственных коленок. Спустя несколько мгновений у него получилось. И лучше бы он этого не делал.       Он увидел ее.       Она. Девушка с длинными, золотыми волосами, овившимися вокруг ее тонкой шеи. Маленькая, беззащитная, бледная. Она. С добрыми голубыми глазами, ранимой душой и большим сердцем.       Она не дышала.       Он вскочил. Вцепился в голову, в волосы, срывая кожу ногтями. Взвыл. За секунду очутился рядом с ней, упав на разбитые колени. Прижав ее к своему телу, стараясь слиться с ней вновь, исцелив ее воспоминаниями. Исцелив ее собой, крича, что лучше бы его забрала судьба, а не ее. Разбиваясь о землю, как птица с подбитым крылом. Смеясь, плача, избивая сам себя. Тогда он плакал по-настоящему. Вспоминал все то, что произошло с ними. Вспоминая их комнату. Ее стихи, его светлячков. И разрывая легкие, разбивая грудную клетку, пытаясь вырвать ее из местечка рядом с его сердцем. Но ничего не помогало.       Она не дышала. Была холодной, как камень, и не задышала бы уже никогда.       Но он не верил.       Он разложил вокруг нее стихи, рисунки. Отпустил светлячков, умылся росой, опалив ее тело своими слезами. Он отказался от голоса, уложив его на ее груди. Накрыл ее глаза туманом, достал цветы из рукава и уложил у ее головы потухшим венком. Выломал двери у разбившейся машины, достал одеяло и уложил ее тело на него, вспоминая, как однажды она чихала от его назойливой пыли. Раздел ее, вытащил диски из блестящих коробок и нарядил ее в блестящее платье из их зеркал. У сердца положил Бетховена и Элвиса. Раскрыл ладони, сплетя ее пальцы со своими, и оставил последний поцелуй на ее губах.       Встал на ноги, слегка пошатываясь.       Разорвал на себе одежду, больно обжигая ладони.       Влетел в развороченную машину холодным, грозовым ветром.       Разбил стекла, выворотил ящики, больно ударившись плечом. И нашел старый отцовский нож.       Медленно, мелко дрожа, ступил босыми ногами на сырую землю. Лег на одеяло рядом с ней, упиваясь ее душистым запахом. Обжигая кожу горячими, противными слезами.       И перерезал себе горло, поблескивая острием ножа.       И ушел с ней под руку. Навстречу заходящему солнцу.