Ты учишь орла летать.

Это был лучший день в жизни Майки. Он глядел сверкающими, как два сапфира, синенькими глазами, цепляясь руками за ограждение трибун, туда, где стоял Он. Стремительный Хадсон Хорнет. Чемпион всех времен. Высокий, поджарый, с широкими—широкими плечами, черными, как смоль, волосами, красивыми голубыми глазами, похожий на гордого орла, увенчанного лавровым венцом. Мальчику даже не верится, что вот он стоит, поддерживая двумя руками тяжелый кубок Поршня с большими выгравированными буквами и двумя прямыми длинными крыльями. Позади переливается в солнечных лучах его прекрасная машина, настоящая гоночная машина, её Майки видел впервые так близко. Синяя с серебром, и большущей надписью с именем её владельца на ней. С самого детства Майки интересовали гонки, они были буквально его страстью, смыслом его жизни. Каждое утро он просыпался с мыслью о том, что сегодня он вновь выпросит у отца потрепанную желтую газету, взглянет на неё и увидит в ней статью об очередной гонке с участием Хадсона Хорнета. Правда, читать он тогда не умел, но зато какие там были картинки, и неважно даже, что черно—белые. Ведь даже на них можно было разглядеть вдохновленный взгляд великого гонщика. О, это был его кумир. Да и как такой человек может не быть чьим—то кумиром? Он — настоящая легенда. Он ни разу не проигрывал, ни единого разу, все время вторые и третьи места, но недавно он начал серию великих побед, папа говорил об этом один раз, когда они покупали билеты в душной толпе. Но он не зазнается, как другие гонщики, он всегда улыбается, когда стоит на пьедестале, всегда, Майки сам видел несколько минут назад, хлопает дружески по плечам своих соперников. Он такой благородный, такой прекрасный Хадсон Хорнет! Вот и сейчас, прямо как на картинке в газете, он добро улыбается. И маленькому Майки кажется, что он улыбается ему, верит в него, и тоже очень, очень хочет с ним встретиться. И от этого становится намного теплее на душе, даже после того, как Майки с папой выходят со стадиона.

***

Кубок Поршня — одно из грандиознейших событий в мире гонок. Только лучшие из лучших могут побороться за то, чтобы на золоте кубка появилось их имя. Конечно же, для каждого большая честь принять в них участие, но ещё большая честь — принять в них участие, когда Вы являетесь только новичком в мире спорта, но уже показываете невероятные для вашего уровня результаты. Свет софитов, направленных прямо в лицо, слегка слепит Маккуина, но зато дает вдоволь поиграть лучиками света на его сверкающем белоснежном значке в виде молнии, на светоотражающих полосках костюма. Он смахивает падающие на глаза светлые волосы и улыбается, уже словно с высоты пьедестала глядя прямо на поверженных врагов, и эту улыбку тут же ловят множеством папарацци, которым он с радостью позирует. Эти фото вскоре попадут на обложки всех модных журналов. Ведь, в конце концов, он — легенда, а точнее станет ей, как только огласят результаты заезда. Он быстро проходит мимо остальных гонщиков, не слыша их поздравлений, ведь к нему подбегают красивые девушки—фанатки, на футболках которых, как и на спине его комбинезона, нарисована огненная цифра 95. Победителей не судят. Они могут позволить себе немного сладкого наслаждения своим заслуженным триумфом. Молния делает несколько движений пальцами, сложенными в пистолетики и выдает свое фирменное: « Кчау! », от которого толпа фанаток и фанатов, обступивших своего героя, начинает реветь от восторга. Музыка для его ушей. — Молния, Молния, это ваш победная гонка, как вам это удается? — кричит один из репортеров, раздвигая локтями ревущую толпу. — Молния Маккуин, вы планируете участвовать в следующих гонках? — тут же вторит ему второй. — Маккуин, расскажите нашему журналу секрет своего успеха? — говорит симпатичная девушка в голубом платье, тыча микрофоном куда—то перед собой, и именно она отвоевывает внимание великого гонщика, кокетливо улыбнувшегося ей в ответ на её вопрос. — О, ну это очень просто. Я работаю один. — говорит он, поводя плечами. —Значит вам совсем не мешает отсутствие главного механика? — тут же спрашивает репортер, зацепившись за возможную сенсацию. — Конечно нет. Я бы сам менял колеса на своей машине, да только вылезать из неё не хочу. — в ответ на эту дерзкую фразу фанаты снова оглашают площадку оглушительными криками одобрения. И тут же эти крики прорезает ругань одного из новых, третий по счету, механиков Маккуина. Он продирается через вязкую толпу и, запутывающимися от гнева руками, впихивает в руки гонщику промасленную тряпку вместе с грязным гаечным ключом, прямо на глазах репортеров, тут же запечатляющих этот момент. Молния бледнеет, его глаза округляются, а после, одновременно с лицом, мигом загоревшимся ярко—красным румянцем, приобретают насмешливое выражение. — Ну что же ты, Газик, а? Я гонщик, а не ремонтник, между прочим. Не заслоняй собой восходящую звезду кубка Поршня. — Мое имя не Газик. И я на тебя больше не работаю. — слышится наконец приглушенный потребностью голос механика, прежде чем восходящая звезда кубка Поршня остается один, крепко сжимая в руках гаечный ключ. — Молния Маккуин, как вы прокомментируете уход вашего последнего механика? — Знаете, я уже сказал, что я работаю один. И только что я это подтвердил. — улыбается Майки, салютуя гаечным ключом перед множеством сверкающих вспышками фотоаппаратов.

***

Радиатор Спрингс — тихий городок, оказавшийся в запустении после построения большого шоссе, сокращающего расстояние между двумя более населенными городами почти в два раза. Там все спокойно и уютно, люди в нем добрые и отзывчивые, пусть и слегка простоватые. Но самое главное — это очень хорошее место для того, чтобы оказаться в нем, когда до финала Кубка Поршня, в котором соревнуются три величайших гонщика: Кинг, Чикко Хиккс, и, конечно, Молния Маккуин. Особенно если вы — один из них. — Что значит за мной никто не приедет? А как же мои фанаты? И репортеры? Я должен быть в Калифорнии через несколько дней, вы понимаете? У меня гонки! — раздается из маленькой лачужки, у двери которой, закусив между двух корявых зубов травинку, стоит мужчина лет тридцати, с нахлабученной поверх стриженной головы потряпанного вида шапке с козырьком. — Ага, ага. Ясненько все, гонки у тя. Я бы тя выпустил, да ток меня приставили, до этого самого. — ненадолго мужчина задумывается, барабаня пальцем по деревянной перегородке, отделяющей его от собеседника — До суда, вот. — Суда?! Да вы все с ума посходили. Вы не знаете, кто я такой! — тайный собеседник подтягивает лицо к зарешеченному окошку в двери, и в свете солнца, добродушно падающего на прутья решетки, становятся видны два сверкающих сапфира глаз, обрамленных длинными ресницами, и завившаяся в вихор светлая челка. — Я же сам Молния Маккуин, великий гонщик! — повторяет в очередной раз, и в голосе его слышится отчаяние. — Неужели ты не понимаешь? Ну? — Ась? Молния—шмолния, не знаю я никаких шмолний. — отвечает, посмеиваясь, мужчина в шапке.: А меня Мэтром кличут. Как километр. Только короче! — Да, да, Киломэтр, я очень рад знакомству. А теперь выпусти меня и отдай мне ключи, хорошо? Я буду очень рад этому и мы просто разойдемся. Я попаду на гонки, а ты будешь очень рад тому, что помог легенде гонок. Ладно? — заговорщески говорит Маккуин, сжимая прутья бледными пальцами. — Эээ. Ну я бы с радостью хотел, ты же, э, гонщик такой. Клевый, наверное. Весь сверкающий такой. — Мэтр в нерешительности смотрит в маленькое окошко, встречая на себе взгляд горящих признательностью глаз. — Но это. Док не велел выпускать, пока это. Время не придет. — продолжает он, почесывая голову прямо через шапку. — Да кто такой этот Док, чтобы меня задерживать?! Да что он о себе возомнил?! — восклицает Молния, сломав за несколько секунд столь тщательно созданный образ. — О. Ну Док, он это… Док. Он справедливый такой, ээ, и он у нас тут как бы самый влиятельный. К нему все прислушиваются. Так уж повелось. — Мэтр слегка пожимает плечами, подтверждая, что почему повелось — не знает. — Он как—то приехал к нам. И тут и остался. Давненько уже, давненько. А у меня тогда такой костюмчик был, такой костюмчик, кошерненький, голубенький. — Очередной старик в очередном городе для стариков. — ворчит гонщик, пропуская мимо ушей замечания Мэтра о его прекрасном костюмчике. — Ну ничего. Я ему быстро покажу, что мне не место в этой дыре! И он сразу у меня узнает, на что способен Молния Маккуин. — Чей—то ты там бормочешь, старина? Спустя минуту возни с ключами, Молния наконец оказывается на свободе, но эйфория от этого быстро сменяется разочарованием, лишь только он видит тяжелый взгляд шерифа, направленный в его сторону. — Пошли. Мэтр, следи за ним. Все собрались, Док уже там. — говорит он, и отворачивается, чтобы снова закрыть дверь на ключ.

***

Суд начался сразу же после того, как главного подсудимого ввели в здание суда, поддерживая под мышки. Мэтр довольно улыбался, радуясь тому, что ему доверили такое важное дело, как роль адвоката и тюремщика одновременно, шериф мурлыкал себе под нос какую—то простенькую песенку, располагаясь в углу зала. Все скудное население городка расположилось удобно в своеобразном зрительном зале, который находился прямо за спиной подсудимого. Люди смотрели на Молнию скорее с интересом, чем с недоверием, но в глазах самого судьи он увидел лишь холод. — Он уезжает из города, Салли. — мужчина, находящийся за стойкой судьи, оглядывает из-под полуприкрытых век гонщика с ног до головы. Судья выглядит опрятно, темные волосы с проседью зачесаны и покрыты тонким слоем лака, одет он в белую, идеально выглаженную рубашку и бархатный жилет, красиво подчеркивающий спортивную фигуру, с черным галстуком и синими запонками, без глупого клоунского парика и черной мантии, которую обычно выдают всем судьям. Ведь он, по сути своей, и не судья. А лишь доктор. А если быть точнее — Док, как его зовут все в городе. Словно отражаясь через кривое зеркало, перед ним стоит Молния Маккуин, как он сам себя называет. Док насмешливо отметил, зовут ли его так с рождения. Вместо ответа мальчик лишь хмыкнул, отводя взгляд в сторону. Светловолос, довольно низкий, гордо выпрямивший спину, в красной кожаной куртке гонщика, с черными вставками, со множеством значков и нашивок, придающих ему комичный вид, и какой—то глупой нашивкой с популярной фирмой по производству косметики. Позер. Они смотрят друг на друга, старая птица и молодой орленок, разглядывают цепкими взглядами, расценивая силы противника. И вновь, выждав небольшую паузу, Док продолжает свою речь. — Он уезжает из города. Нам здесь такие не нужны. У нас здесь спокойно, не хватало нам ещё всяких. Гонщиков. Наклеек.— со спокойной уверенностью Док отставляет в сторону трость, пронзая обвиняемого холодным взглядом. — От них одни неприятности. — Док, послушай. Пусть он сначала починит дорогу, исправит весь ущерб, который нанес нашему городу. — настаивает Салли, красивая молодая брюнетка в легком голубом платье на месте прокурора, самая молодая из тех, кто собрался в зале. Она в упор смотрит на Дока, но, заметив, что он не обращает на неё внимания, скорее обращается к зрительному залу. — Ведь Радиатор Спрингс нужен хороший ремонт, да? Чтобы мы снова могли принимать туристов! — С вдохновением продолжает она. — Вот и чудесно! Гуд бай, оревуар, адьос! Я буду на гонках, а вы продолжите жить себе спокойно и уравновешенно, заметано, старик? — перебивает, улыбаясь, Молния. — Он ничего не исправит, Салли. Он и сейчас хочет сбежать. Нам такие тут не нужны. Совсем не нужны. Старикам. — Док сильнее сжимает трость, плотно сжимает губы, и боль на секунду отражается в его жестких чертах. — Док, пожалуйста. — продолжает Салли, и указывает на собравшихся в тесном зале людей, оживленно перешептывающихся друг с другом. Док окидывает их долгим взглядом, уделив каждому непосредственное внимание. В каждом взгляде он видел надежду. На то, что их город станет таким же, каким был раньше, засверкает неоновыми вывесками, польется из старых магнитофонов приятная музыка. И будут танцевать парочки, кружиться, разглядывая буйство неоновых огней. Парни будут показывать своим девушкам татуировки, которые они успели набить у Рамона, а девушки хвалиться новыми итальянскими туфельками, которые они взяли по скидке в магазинчике у Луиджи. О, это был просто рай для всех, кто проезжал мимо, ведь здесь они не только могли дозаправиться, но и хорошо провести время. Именно потому Доку и понравилось это место. Оживленное, но по—своему уютное. Он, отвергнутый всеми, смог найти в нем новый дом. После всего, что произошло, он уже и не надеялся. Свет мигалок. Крики толпы. Паника, старые друзья, измятая машина. Он не чувствует ног. Мозг все ещё настроен на гонку, на победу, на соревнование. Лететь быстрее молнии туда, на финиш, где ждут друзья и отдых от борьбы. Док открывает глаза, лениво, медленно, и сильно сжимает руками рукоять трости, так, чтобы вновь ощутить реальность, расстилающуюся перед ним, как цветастый ковер. На него смотрят. Выскочка — с напряжением, остальные — с надеждой. Док получил в этом месте покой. Может быть, сможет и этот юнец. — Пусть исправит все, что натворил. А после проваливает отсюда. — отрывисто говорит Док, спускаясь по небольшим ступенькам с судейского места. Руки его слегка дрожат, а взгляд, полный густой тоски, скользит вновь на лицо беловолосого юноши, нагло глядящего в ответ. Может быть, он оправдает данный ему шанс.

***

Время шло быстро в старом—добром Радиатор Спрингс. Маккуин ещё несколько раз сталкивался с мрачным доктором, глядящим на него со стороны. Несколько раз молния пытался поговорить с тем, но в ответ получал лишь сухие мрачные ответы, которые совсем не вязались с тем, как многое делал Док для него самого. Он учил его. Удивительно, но простой провинциальный мужчина, по внешнему виду совершенно далекий от спорта, смог столькому научить профессионального гонщика. Его простые, короткие, но дельные советы, всегда попадали точно в цель, а отношение его становилось словно отеческим, когда он, наблюдая, как коршун, за виражами, которые совершал Молния, слабо улыбался, чуть прикрывая глаза. — Ну как? Как все прошло? — спрашивает Молния, снимая массивный красный шлем, так что светлая челка, взметнувшись на секунду, падает ему на нос. — Делаешь успехи. Повороты стали лучше. — отвечает Док, опуская мечтательный взгляд на молодого гонщика. — И все—таки, откуда Вы так много знаете? Как—то были связаны со спортом в молодости? — продолжает Молния, подмечая про себя, как многое значит для него этот полный гордости взгляд человека, ставшего для него наставником. Взгляд этот, такой дорогой, меркнет, прячась за темной дымкой. Маккуин улыбающийся и старающийся отвечать как можно более вдохновенно, с удивлением замечает, как вся фигура Дока словно опала, опустилась всем весом на темную трость. — Док? — спрашивает он, взволнованно стремясь поддержать того под руку. — С чего ты взял. Зачем мне все эти гонки? — упавшим голосом говорит Док, сильно сжимая рукоять трости. — Детская забава. — Тогда…откуда? — уже не так уверенно уточняет Маккуин, вцепившись в рукав белой рубашки. — Было время ознакомиться. — отрезает Док, хмурясь. Не успевает Молния продолжить этот странный разговор, надеясь все—таки добиться ответов, Док накрывает его руку своей и разворачивается, с силой вдавливая трость в песок, и уверенным шагом направляется прочь с тренировочной площадки. Когда они выходили со своеобразной тренировочной гоночной площадки, Док становился совсем другим человеком. Спокойный, даже величественный, он порой избегал общества Маккуина на людях, словно их разговоры напоминали ему о чем—то очень болезненном, но он стойко скрывал это, каждый раз отвечая пространными фразами. Вскоре до Молнии дошло, что именно он скрывает. Это что—то явно связано с его прошлым, и ещё более явно — с гонками. Сколько бы ни гадал Маккуин, он все никак не мог прийти к определенному убеждению на этот счет. Пока не представилась на то хорошая возможность. Дом Дока находится в северной стороне Радиатор Спрингс и совмещен с крошечной больницей, в которой он является единственным доктором. Молния, прижимая к груди коробку конфет, стоял на пороге и рассматривал этот любопытный дом, пока Док упорно не отвечал на ритмичные постукивания в дверь, занялся его изучением. В сравнении с больницей, сверкающей свежей побелкой, сам дом выглядел словно заброшенным. Темные деревянные доски с облупившейся краской, маленькие окна, в которые едва проникает солнечный свет, на двери многозначительная табличка, на которой витиеватым подчерком написано: « Не входить без стука », слегка покрытые ржавчиной, но крепкие металлические засовы, отливающие серебром. Разглядывая все это, Молния лишь пожимает плечами, отмечая про себя, что, может быть, Док и правда живет в больнице. Маккуин вновь ударяет кулаком по тяжелой деревянной двери и она вдруг открывается, пропуская гонщика внутрь царства его наставника, ставшего для него самым дорогим человеком за столь короткое время. — Док? Хей, Док? Странно, обычно он запирает дверь. — говорит Молния, припоминает большой замок, не раз виденный им на двери, и медленно двигается по коридору, ведущему в жилые комнаты. Он останавливается в конце коридора, в нерешительности опершись на большую темную тумбу, и, вглядываясь во тьму, пытается разглядеть, что же находится там, дальше, в темной сквозной комнате. Взгляд его приковывает золотистый блеск на письменном столе. Какой—то большой предмет, похожий немного на кубок, из которого торчат грубо поставленные внутрь письменные принадлежности. Маккуин опасливо оборачивается и пробирается в саму комнату, надеясь, что Док сейчас где—то в доме, и воспримет это как сюрприз. — Интересно, зачем старик хранит карандаши в такой забавной… — начинает Молния, стирая пыль с заинтересовавшего его блестящего предмета. —.подставке. — продолжает он, опуская взгляд на надпись, открывшуюся его взору. — Хадсон Хорнет, Кубор Поршня, 1953. — зачитывает он вслух один раз, после, чуть помедлив, второй. — Хадсон Хорнет. 1953, 1951, 1952. — вторит ему мрачный, низкий голос из дверного проема.

***

— Док… Хорнет? — Маккуин оборачивается, и хватает с тумбы коробку конфет. — Проваливай отсюда. Надпись на двери не видел? — рявкает Док, не двигаясь с места. — Ты… Вы… Вы великий гонщик Стремительный Хадсон Хорнет? — спрашивает Молния, прижимая коробку к груди. Впервые в холодных глазах Дока Молния, вдохновленный новым открытием, видит боль настолько явную, что она почти сравнима с физической. Док быстро подходит ближе и хватает его за руку, направляясь к выходу из дома. — Подождите, все эти кубки, они ведь ваши. Я просто пришел пригласить выпить чаю, но вы. Вы же правда Хадсон Хорнет? — спрашивает на ходу Молния, даже не стремясь вырвать из тисков руку. — Да, я — великий Стремительный Хадсон Хорнет. — глухо отзывается Док, поворачивая Маккуина лицом к себе на пороге. — Вы. У вас все эти кубки. Почему Вы их прячете? — вновь спрашивает гонщик, разглядывая напряженные черты своего кумира, своего наставника, самого лучшего и самого дорого для него. — Жестянки. Они никому не нужны. Забудь о них навсегда. Я — Док Хадсон. — отрезает Док, отпуская его плечи. — Но почему? И почему Вы прячетесь? Вы же живая легенда! — восклицает в отчаянии Маккуин, с мольбой глядя на кумира. Авария. Снова страшные картины возникают в сознании. Картины, которые раз за разом преследуют его в кошмарных снах. Боль, яркий свет софитов, и множество глаз, направленных на него, друзья, враги, репортеры. Авария, но не катастрофа, ведь катастрофа будет позже. Когда будут сложные операции, когда великий Хадсон Хорнет не сможет ходить без трости. Когда все, кого он знал, в кого он верил, отвернутся от него. И почему? Потому что он проиграл. Он стар, он болен, от него отворачиваются все менеджеры, кривя лица в льстивых усмешках молодежи. И даже не замечая того, что на самом деле он ещё полон сил, а травма его лишь подкрепила в нем стремление продолжить сражаться. Стремление никто не поддержал. Никому стал не нужен старый волк, когда появилось множество молоденьких, подающих надежды, прямо с обложки модного журнала, как на подбор, гонщиков с красивыми фигурами и сверкающими глазами. Именно тогда Хадсон Хорнет превратился в Дока Хадсона. Доктора с тростью, мрачного орла, которому обрезали крылья и спрятали за черным полотном, пока он был ещё жив. И именно тогда он возненавидел новичков. Этот новичок, который приехал в его тихую келью, сломал все. Разом. Он сошел с обложки, когда впервые стал следовать советам, а после и вовсе просить о них. Он поборол свою гордость. Его высокомерие в ярко—красном цвете сменилось мягкими белыми полосами, которые нанес на его машину Рамон. А в его сердце — сам Док. Все же, шанс был дан не зря. Кубки — всего лишь жестянки. Так как может навредить их демонстрация? Маккуин хмурится, безмолвно замечая, что молчание затянулось, и в ответ получает лишь похолодевший взгляд Дока, кивком головы приглашающего его войти обратно. Гнев сменяется на милость. Первая вспышка, первая болезненная попытка скрыть то, что должно быть показано, прошла, оставив после себя пустоту и размышления. — Хадсон Хорнет погиб. В 1954 году. — говорит Док, кидая перед Молнией потрепанные газетные сводки, на которых, как памятник трагедии, застыла раскореженная гоночная машина. — Произошла Авария. Гонщик выжил, пережил три операции, после которых остался калекой. — продолжает он, пока Молния молча разглядывает пожелтевшие газеты, и хмурится только ещё больше. — Так Вы…ты…что случилось дальше? — спрашивает он, когда заканчивает читать статью, опубликованную на первой полосе. Сухую статью, с не менее сухими соболезнованиями, заканчивающуюся на одном единственном: « Наши сотрудники не могут быть убеждены в том, что после такой травмы Стремительный Хадсон Хорнет сможет продолжать участвовать в гонках Кубка Поршня. Мы будем продолжать сообщать вам все подробности этой трагедии в следующих выпусках. » — Меня заменили. Приехали новички на красивых модных машинах. Пока я был в больнице. Про меня все забыли. Перестали следить. Положили цветы на могилу бывшей легенды. И забыли о ней. — к концу речи слова Дока переходят на шепот. Густой, низкий, как рокот воды. — Но как такого как ты могут заменить? Ты же легенда, живая легенда! — в сердцах восклицает Молния, в бессилии сжимая кулаки. — Легенды тоже рано или поздно умирают, Маккуин. — тихо отвечает Док, протягивая руку к газетам. — Я расскажу им всем, что ты — великий гонщик, слышишь? Что ты легенда гонок, и что ты — мой кумир, и я люблю тебя, и я верю в тебя. И тогда все об этом узнают, и я докажу тебе, что ты не забыт! — переходя на крик продолжает Молния. Он вскакивает с места, отбрасывает в стороны газеты, разлетающиеся по комнате, и бежит к выходу из дома Дока, оставив после себя коробку конфет, перевязанных красивой красной ленточкой. Газеты, тихо шурша, опускаются на пол, и на одной из них, на той, где навеки отпечаталась разбитая машина, красуется отпечаток гоночных ботинок, испачканных в грязи. Док сгибается, опершись на трость, и ещё долго держит эту сводку в руках, разглядывая вьющийся узор от следа. И после, обернувшись по привычке на каблуках строгих ботинок, набирает с маленькой, хранившейся в кармане его жилета, бумажки, номер, на старомодном синем телефоне с железной ручкой. — Здравствуйте. Молния Маккуин находится сейчас в Радиатор—Спрингс. — тихо говорит он, не выпуская из рук газетный лист. — Стойте, стойте, Вы знаете, где Молния Маккуин? — крикливый голос репортера режет слух, но Док уже не обращает на это внимания. — Да. Радиатор—Спрингс. Карбюраторный округ. Трасса 66. Неподалеку от 40 шоссе. — продолжает Док. — Да, да, трасса 66, 30 шоссе, Радиатор—Спрингс, Карбюраторный округ. Спасибо вам за вашу отзывчивость! Как вас по имени, простите…? — отвечает репортер оживленно. Док сбрасывает трубку, и вновь переводит взгляд на клок бумаги, лежащий у него в руке, и, словно прощаясь с ним, потирает пальцем мрачную фотографию, явно отпечатавшуюся в его памяти. Когда Док выходит из дома, плотно запирая дверь на небольшой бронзовый ключик, фотография эта уже лежит, смятая и растоптанная, в пепле камина.

***

— А ты все—таки не бросил меня тогда! — говорит Молния, широко улыбаясь Доку, когда они крепко обнимаются, встречаясь в небольшом кафе, славящемся на всю Калифорнию своими вкуснейшими коктейлями. — Я не мог тебя бросить. — отвечает Док, удобно устраиваясь за небольшим столиком, покрытым белой скатертью в мелкий цветочек. — Но я почти отчаялся тогда. Я ехал, и ехал, и не мог выкинуть твой голос у себя из головы. — продолжает Молния. Мягкие косые лучи солнца падают на его блондинистые волосы и они переливаются, словно чистое золото. — Неужели? — Док поднимает брови, и на его лице появляется то самое спокойное, чуть насмешливое выражение, так хорошо запомнившееся Маккуину. Выражение, которое он увидел, когда после гонок, во время беседы с Кингом, Док сказал о том, что гордится своим наследником, ставшим для него самым дорогим человеком за столь короткое время. — Да. Ты все советовал мне, как мне поворачивать, что учитывать. И я все думал, что он звучит у меня в голове, а потом он правда зазвучал. — продолжает Маккуин, и слышит в ответ лишь глухой смех Хадсона. После тех самых гонок Кубка Поршня, они стали общаться намного ближе, чем могли себе представить. Тот самый момент, когда машина Кинга перекрутилась в воздухе, когда сердце Дока замерло, и спокойное, уравновешенное выражение его лица вдруг надломилось, изобразив настоящий ужас, а мысли Молнии, стремящегося к победе как ни к чему другому, развеялись, как глупая цветная дымка, сменившись картинкой в пожелтевшей газете, навсегда сплотил их. Сначала это были просто обсуждения, порой яростные, порой простые, порою даже полные тоски. И каждый раз, по ходу этих обсуждений, гонщики узнавали все больше нового друг о друге. Они уже неделю находились в Калифорнии, решив остаться там на время выздоровления Кинга, и эта неделя многое открыла им друг в друге. Док оказался очень хорошим собеседником. Годы отшельничества, которое он для себя избрал, словно покрыли его слоем ржавчины, которая постепенно сходила под действием задорных речей Маккуина, его вопросов, его живого, искрящегося интереса, и знания, затаенные, спрятанные поглубже в душу, вместе с подавленными угрюмостью эмоциями выплывали наружу, и становились тут же приняты Молнией. Сам Маккуин, в свою очередь, наконец научился слушать. Истории Дока, запутанные, переплетающиеся друг с другом, о гонках, о его жизни вне их, о хирургии, о книгах, о, Док словно мог говорить обо всем на свете своим мягким, бархатистым голосом, ласкающим слух. Сотни, тысячи вопросов, и ни один из них не был оставлен им без ответа, и, пусть даже порою он и думал над решением часами, если не днями, но всегда подходил после, и, пристально взглянув в лицо Маккуина, говорил что—то. И это что—то всегда было безупречным. Таким же безупречным, как и сам Док. — Док, я тут хотел спросить… — начинает Молния, когда им приносят пару коктейлей, — клубничный для самого Маккуина, и черничный для Дока. — Да? — глухо отзывается Док, разглядывая высокий стеклянный стакан, в котором и подавался его коктейль, отливающий сразу несколькими оттенками фиолетового. — Ты любил когда—нибудь? Вот чтобы очень крепко, и очень хорошо это чувствуя? — следует вопрос, пока задавший его, слегка краснея, берет в рот разноцветную трубочку, украшенную бумажной долькой лимона. Док поднимает брови, пристально разглядывает лицо Маккуина, а после улыбается, так, как улыбается только он, едва приподнимая уголки губ, и в глазах у него загораются светлые искорки, освещающие их изнутри. — Хей, хей, полегче, Док. Что это за таинственная улыбка? — выжимает из себя улыбку Молния, на лице которого явно выражается с трудом сдерживаемое желание поскорее услышать ответ на так волнующий его вопрос. — Я тоже люблю тебя, Наклейка. — тихо отвечает Док, и улыбка его вдруг напоминает ту самую, первую улыбку, которую увидел когда—то очень давно мальчик на огромном спортивном стадионе. И которая, несомненно, была адресована только ему. — Ч—что?! Док, подожди, стой, ты серьезно? — не сдержавшись, Молния хватается за свой бокал, наблюдая за тем, как Док медленно поднимается, а после и удаляется к выходу. Мягко следует за ним мелодия дуэта небольших каблуков лакированных мужских ботинок на шнуровке и деревянной трости, отливает морскою синевой жилет на фоне белой рубашки, и темные, с легкой серебристой полосой, волосы, мягко лежат на широких плечах.  — Куда ты? Док?! Ты забыл коктейль, Док! Подожди же! — и, оставив в качестве платы пару мятых купюр в 10 долларов, Майки выбегает следом за Хадсоном Хорнетом, туда, в мир, полный новых испытаний, через которые они будут идти уже вместе.