Проклятие первой

      Санджи возвращался из кафетерия через несколько часов после закрытия, чтобы быстрее отработать свои часы, он взял также смену мойщика посуды. Все равно тусить ни с кем не тянуло, а в свою комнату возвращаться не хотелось, в последнее время, когда он оставался там один, то его неизменно знобило, даже если термометр показывал все двадцать восемь. Скоро Пришлось даже вызывать техническую службу, но та не нашла никаких поломок. Усопп, когда не пропадал у подружки, приходил и ворчал на жару, впрочем, быстро усмиряясь домашними блинчиками.       Но сегодня Усопп снова был у девушки, Санджи ждала холодная комната, потому он задумчиво курил на крыльце студенческого кафетерия. Пахло «морским бризом», и он старательно перебивал этот запах дешевыми сигаретами, чем дешевле, тем воняют сильнее. Кто вообще додумался купить в кафетерий средство для мытья с таким ароматом?       «— Ненавижу, как она разит. Ну-ка, раскрой упаковку, выблядок. Ему на колени падает закрытая упаковка с ароматизатором. Санджи хватается за нее панически, будто он в море, а это спасательный круг, старается разодрать пленку дрожащими мокрыми от слез пальцами, но проклятая упаковка не поддается, она же должна быть плотной и удерживать запах. Он ищет хоть одну зацепку на ровной упаковке, но никак не может найти, зная, что медлить нельзя. — Что ты там копаешься, выблядок? Открой чертову упаковку, весь салон кровищей провонял! — большая рука опускается на тощее плечо мальчика, тот хочет кричать, но не кричит, он знает — нельзя, за криком обязательно последует удар, а ему нужно быть целым, если он хочет сбежать. Потому Санджи лишь часто-часто кивает, чтобы угодить ему, и пытается зацепиться за край спайки. Спайка толстая, край попадает под ноготь и разрезает под ним мягкую плоть, Санджи дергается от боли, но не перестает пытаться — останавливаться нельзя, плакать нельзя. — Мне остановить чертову машину, чтобы открыть ее самому?! Потому что ты знаешь, если я остановлю, то займусь и тобой тоже! — рявкает мужчина за рулем и слезы против воли катятся из глаз Санджи. Санджи не злится сейчас на него, он злится на чертову упаковку ароматизатора, которая не поддается, будто издевается, будто хочет увидеть, как расцветают ночными цветами синяки и кровоподтеки на лице Санджи. Водитель включает поворотники, они начинают щелкать, отсчитывая секунды Санджи, ток-ток-ток, и подыскивает карман на дороге для остановки, а Санджи в ужасе изо всех сил царапает место спайки, раня и другие пальцы под ногтями, оставляя на пачке кровавые следы детских пальчиков. Целлофан наконец рвется, обнажая «елочку», салон автомобиля заполняет густой до тошноты запах ароматизоватора «морской бриз».       Психика Санджи работает получше, чем у собаки Павлова. Он всегда вспоминает этот момент, когда его нос улавливает этот ароматизатор, как вспоминает Зеффа, когда нюхает крахмал, так пахнет его высокий поварской колпак, вспоминает рождественскую вечеринку у Луффи, на которой он впервые из своих тридцати двух раз влюбился и признался, стоит ему ощутить в каком-нибудь блюде сочетание гвоздики и корицы. Санджи ненавидит общественные туалеты, потому что запах мочи напоминает ему о горячем ржавом железе и бесконечной, убийственной тесноте внутри жестяного морского контейнера, в котором он прятался в порту, о том, как его тошнило первый день, пока он не выблевал все на пол, а потом еще и обмочился туда же до кучи и сидел в этом отвратительном месиве, теряя сознание, четыре дня. И сегодня все звуки, ощущения и запахи неизменно уводили его в далекое, детское прошлое, и он был откровенно этим раздражен. Давно с ним этого не случалось, все же было так хорошо — друзья, учеба, звонки Зеффа. А сейчас ни с того ни с сего психика как с цепи сорвалась.       Отправив метким щелчком бычок в урну, он двинулся по аллее через кампус, половина фонарей как всегда не работала и кампус утопал в осенней холодной темноте. Но Санджи это не пугало, даже если какой-нибудь местный бугай решит покуражиться с ним, тот легко даст ему отпор. Бугаи — папочкины и маменькины сынки, они всегда останавливаются в драке быстрее, чем Санджи, они никогда не держали смерть в собственных руках, не имея права даже расплакаться. Погрузившись в свои мысли, Санджи задумчиво брел до общежития и не сразу понял, что на соседней аллее кто-то уже давно насвистывает старый мотив песенки на иностранном. Не на иностранном, на его родном языке, на котором он впервые сказал «мама», но это — большая тайна ото всех. Когда-то он отказывался говорить даже с Зеффом, пока не выучил местный язык, слишком боялся, что по его словам поймут, из какой он страны, и отправят его на корабле обратно. К нему.             If you're going to San Francisco             Be sure to wear some flowers in your hair       Санджи остановился, резко повернув голову — из-за кустов ничерта не было видно, кто сидит на той аллее. Санджи поборол желание полезть напролом через кустарник, чтобы убедиться вопреки здравому смыслу, что это не Он. Это просто не может быть он. Нет, Санджи не позволит никаким призракам прошлого отравлять его разум — у него отличная семья, отличная учеба, у него, кажется, есть друзья, и обязательно будет девушка, разве не идеальная картинка? Мало ли кто может насвистывать в кустах Его любимую дорожную песенку. Санджи тряхнул челкой и уверенно шагнул вперед.             If you're going to San Francisco             You're gonna meet some gentle people there       Продолжил насвистывать куплет кто-то припозднившийся так же, как Санджи.       » О лобовое стекло разбивается дождь, ласковый голос на радио в темной машине поет о том, что в Сан-Франциско обязательно встретятся добрые люди. Санджи сидит на переднем сиденье, хотя ему по возрасту еще не положено, под ним — большая надувная подушка, чтобы ремень не пережимал горло из-за недостатка роста. Тот всегда соблюдает правила безопасности. Звенит колокольчик над дверью закусочной и из нее стремительно выходит высокая темная фигура, движения резкие и раздраженные, в закусочной не было очереди, и он очень быстро вернулся. Он садится на место водителя и швыряет Санджи на колени набор с детским обедом. — Она мне будет говорить, что не продает детский обед после полуночи! А если у меня ребенок, мне что, морить его голодом ради того, чтобы какая-то шлюха могла выполнять корпоративные правила? Что смотришь, жри!       Снова дрожащими от страха пальцами Санджи открывает пакет, там бургер, молочный коктейль, картошка и игрушка — какой-то улыбающийся уродец. Он напоминает Санджи себя, он тоже жалкий уродец, вынужденный изо всех сил улыбаться, хотя улыбка смотрится, как пришитая с чужого лица. Смотреть на игрушку становится страшно, и он захлопывает пакет обратно. — Ты что, не намерен жрать, когда я ради тебя вздрючил ту тетку и ее менеджера? «Мы не продаем детские обеды ночью, ночью дети спят», — передразнил он женский голос. — Я не намерен слушать твое нытье потом, либо ты жрешь все сейчас, либо мне придется затолкать все это в тебя, и ни тебе, ни мне это не понравится. С ужасом Санджи хватает из пакета первое попавшееся, это обжигающая картошка, и сует себе в рот целую горсть. Тот довольно кивает, заводит машину и трогается.             For those who come to San Francisco             Summertime will be a love-in there       Поет радио успокаивающим баритоном, и отец начинает подпевать ему, Санджи с отчаянием проглатывает едва прожеванную картошку-фри и не сдерживается. Его рвет прямо на колени. "       Санджи не выдерживает и бежит по алее студгородка, его все равно никто не видит, никто не знает, почему он бежит. Может, ночные пробежки устроил, это же модно. Он дает кросс через всю аллею, он хороший бегун, за ним никому не поспеть. В самом ее конце он останавливается и заглядывает в соседний пролет за кустами, даже если кто-то там есть, он не успел добежать до выхода вместе с Санджи, у того преимущество. Но в свете редких фонарей никого нет, быть может, Санджи послышалось. Он останавливается отдышаться, сердце не справляется с ритмом, не потому что он устал, а потому что оно бешенно заколотилось еще на первых словах этого напева. Не справляясь с приступом паники, ловя пляшущие перед глазами черные точки, Санджи падает на колени, в нос ударяет запах мокрой травы.       «Он заставляет его вытираться от блевотины снова и снова, салфетки из закусочной давно закончились, и Санджи в свете автомобильных фар рвет мокрую траву, чтобы отчистить его голубые пижамные штанишки. Он не замечает, как легко выдирается трава из размоченной дождем почвы, и ее грязные комья с корней размазываются по его одежде. Испуганно это заметив, Санджи с двойным остервенением пытается оттереть грязь мокрыми пучками, пачкая теперь одежду зеленым травяным соком. Отцу наконец надоедает, он велит ему подойти на проверку, не воняет ли от него больше блевотой. Санджи зажмуривается, ожидая удара, и конечно получает его, падая на бок. — Тупой выблядок, ты весь в глине и грязи, думаешь, я пущу тебя в салон новой машины?!        Санджи вжимается в мокрую траву, он не знает, что ответить, какой найти выход, ему всего восемь. Вдруг его резко хватают за руку и ставят на ноги, волоча куда-то за машину. Санджи понимает, куда, и начинает упираться ногами, они скользят по мокрой траве, его усилия бессмысленны. Он распахивает багажник машины, тут мало места, оно уже занято чем-то большим, завернутым в любимое мамино плюшевое одеяло, с широким красным пятном посередине. Утром пятно было меньше, Санджи притворяется, что не знает, что же там завернуто. — Ну-ка, ложись сюда, все равно платить за чистку багажника, — дергает его за руку отец. Санджи изо всех сил упирается, он живой, он едет в салоне, багажник для тех, кто уже мертв. Он живой, нет, нет, нет! Отца раздражает его упрямство, он с силой поднимает Санджи и резко швыряет в багажник, заставляя прижаться к свертку, который издает влажный хлюп. Санджи тут же кидается выскочить, но отец удерживает его там ногой, вжимая ботинок в живот. — И веди себя тихо, не мешай слушать радио. Побереги пальцы, — он с силой захлопывает багажник, все же ударяя по голове пытающегося выскочить в последний момент Санджи. Тот остается в темноте наедине со свертком из теплого маминого одеяла. Он живой, он все еще живой, его нельзя сюда, его нельзя в багажник! Санджи кричит от ужаса, широко раскрывая глаза в полнейшей темноте, но кричит беззвучно, ведь Он запретил кричать. «Только мертвые кричат беззвучно, вот почему я здесь», — понимает вдруг мальчик, на кочке машину подкидывает, сверток заваливается на Санджи, и он теряет сознание».       Когда он наконец смог сфокусировать взгляд и перестать дрожать всем телом, перед глазами была все та же чертова трава. Санджи резко вскочил, от чего закружилась голова. Нет, нет, он живой, он любит жизнь: вкусную еду, хорошие напитки, красивых женщин, веселые компании, ему все это так подходит. Он прекрасно вписывается, никто никогда не замечает у него внутри мальчика из багажника, который однажды решил, что умер. Он хочет жить и наслаждаться жизнью, Вива ля ви! Гаудеамус игитур! Санджи оглядывается на аллею, всматриваясь в каждую тень, но это ни капли его не успокаивает, наоборот, было бы лучше, если бы тут был кто-то другой, кто-то, кто бы сказал Санджи, что он все еще жив. Санджи врет себе, что решил завалиться внезапным весельчаком на чью-нибудь вечеринку, и ныряет внутрь ближайшего общежития, лишь бы не оставаться на темной аллее, пахнущей мокрой травой. Как на зло в общежитии оказывается тихо, где это он? Ага, спортивное отделение, те еще зануды, которые встают в пять утра ради тренировок до пар, тут на вечеринку надеяться не приходится.       Санджи решает развалиться в гостиной на первом этаже, у спортсменов тут есть мини-бильярд без нужного количества шаров и всяческие снаряды. Точно, поработает над торсом, чтобы девушки от него просто млели. Будет летом всех угощать коктейлями, щеголяя пляжным телом, солнце будет ласкать его плечи и одаривать кожу девушек аппетитным загаром. Он жив, он будет есть жизнь полной ложкой!       Санджи садится за один тренажер, руки на ручках мелко дрожат. Этот чтобы качать пресс? Он фиксирует ноги, откидывается на скамейке на спину, запрокидывая голову… и видит мельком в отражении на стоящем позади автомате с газировкой синие глаза. Он резко вскидывается, устремляя взгляд на стеклянную дверь, за ней, конечно же, только темнота ночи и ничего. Опять показалось, хватит сходить с ума. У него же тоже такие же глаза, он себя и увидел, правда? Однако снова лечь на лавку он не решается, все остальные тренажеры тоже подразумевают необходимость отвернуться от двери, но Санджи почему-то себе этого позволить не может.       Он бросается на второй этаж к комнатам, может, кто-то из его знакомых еще не спит. Вот бы Маримо, Санджи привык успокаиваться в его присутствии, иначе бы он со смертью Ташиги так быстро не справился. Но этот кендо-маньяк точно дрыхнет уже как два часа, вон в конце коридора его комната. Санджи не собирался подсматривать, но ничего не мог поделать. Дверь из комнаты Маримо отворилась и из нее выплыла как всегда великолепная Нами-сан. Она бормотала что-то про «тотального придурка» и искала в сумке телефон. К Зоро поздно вечером ходят девушки, а к Санджи нет, у Санджи в комнате никого нет и только холодно, постоянно холодно и знобит. Что за дурные мысли! Нет, нет, он живой, он хочет жить, он умеет это делать лучше других. — Нами-сан? Разве Маримо еще не спит? — ляпнул Санджи, пряча за спиной мокрые от холодного пота ладони, Нами расплылась в приветливой улыбке. — Санджи-кун! Рада тебя видеть. А ты что, ревнуешь к Зоро, — она кокетливо улыбнулась и взмахнула гривой рыжих волос. Рыжих не как солнце, а как пушистые коты, как рыжие вешенки, как прихватки в доме у Зеффа, как тыквы на Хэллоуин, как все вещи, которые неизменно дарили Санджи радость в детстве, когда он порой нечаянно вспоминал посреди дня тот мокрый от дождя лес и хотел куда-нибудь спрятаться и заплакать. Тогда эти вещи заставляли чувствовать себя живым. И Нами обладала точно таким же даром — умела вдыхать жизнь в такого мертвого Санджи. — Не думаю, что мне стоит ревновать к дурацкому Маримо. Он не заметит красивую девушку, даже если она будет лежать у него в постели. В отличие от меня.       И он совершил ошибку, конечно, совершил, какая девушка такое потерпит. Но все потому что вдруг по полу пробежал сквозняк, Санджи представил, как открывается внизу дверь и в общежитие входят Те глаза. Он так пронзительно захотел жизнь и немного рыжего тепла, чтобы сохранить рассудок, что шагнул вперед, положил руку Нами на плечо и поцеловал ее. Так передают воздух задыхающимся, а он хлебнул от нее немного жизни. Не грубо, легко в губы, но весьма настойчиво, пытаясь ухватить хотя бы одно теплое дыхание с губ девушки.       Он получил удар, конечно, ведь он бросился на девушку посреди мужского общежития ночью. Достойный джентльмен никогда бы себе такого не позволил. Удар по лицу сумкой, он отпрянул, схватившись за щеку, но Нами толкнула его в грудь и выпалила. — Ты сильно себя переоцениваешь! — и вылетела с этажа яростной фурией. Санджи усмехнулся ей в след, уж кто-то, а Санджи себя не переоценивает, он бы и белли не дал за этого выблядка, что мочится себе в штаны. Нами-сан не станет целовать такого, как он, она чувствует настоящих людей и таких как он, один раз уже умерших, удивительная девушка. Он хочет быть среди таких людей, как Нами, быть живым, а не вжиматься в стену пропахшего кровью багажника, когда о него на повороте ударяется хлюпающий сверток.       Нужно доказать себе, что он жив и у него есть право таким называться. Нужно вдохнуть немного тепла от живого человека, иначе место ему в багажнике. Запахи, песня, чужие холодные глаза, бесконечный холод по вечерам, все это лишало Санджи четкости мышления, вечер нужно было запить, как что-то горькое и противное.       Дверь в комнату Маримо еще не захлопнулась, уже ни о чем не думая, почему-то порой хватаясь за стену, Санджи двинул к Зоро. Завалится к нему, обругает почем свет стоит, вот и полегчает. Главное — не стошнить, как-то ему погано сегодня, его всегда мутит от этого мотивчика, этот мотив пахнет картошкой-фри.       Он толкает дверь и предстает перед Маримо, тот с голым торсом пьет что-то из бутылки и резко разворачивается от стола: — Да чего тебе еще надо?! — явно ожидал Нами, срывается на такой прекрасной девушке, какой же он остолоп. Но живой, никогда не сомневающийся в том, что он жив. — А, это ты. Чего притащился, — тут же успокаивается Зоро, разглядывая красный след от удара на щеке Санджи и его расширенные зрачки. — Бухой, что ли?       Санджи кривится в подобии улыбки и подходит к столу. Ожидаемо Маримо пьет не минералку, тут пиво и что-то еще покрепче. Неплохо, эту бутылку явно Нами подарила. У них роман? Зоро полуголый… А Санджи везде некстати, даже если Зоро не показывает виду. Санджи наливает себе стакан чего-то спиртозно-вонючего, выпивает залпом и закашливается, не справившись с такой крепостью. Зоро хлопает его по спине, пытаясь сбить кашель. Рука у Зоро большая и теплая, в нем течет жизнь. — Эй, ты в норме? — Зоро наклоняется и заглядывает в лицо облокотившегося о стол Санджи. Лицо у него обеспокоенное, а дыхание согревает Санджи от озноба, которым тот мучается по вечерам. Точно, дело не в комнате и холоде в ней, дело в Санджи, это он сломан и его организм бьет ознобами. Санджи вскидывает на Зоро лицо, оно почти безумно, глаза нездорово блестят, ссадина пылает. — Зоро, я ведь живой. Мне нужно срочно почувствовать себя живым! — выпаливает он, и Зоро хмурится, но не отступает от него, как от психа, даже руку не убирает. — Что за ерунда, конечно ты живой, Завитушка. Ты опять баек наслушался по все эти убийства? Да кто в такую фигню поверит…       Санджи вырвал у него их рук бутылку и хлебнул прямо из горла, обжигая дешевой студенческой выпивкой горло. Вытер губы по-плебейски рукой. — Зоро, давай трахнемся. — … в нашем веке. Что?!       Санджи не стал ждать ответа. Любая реакция для него была хороша, и поцелуй, и удар от Зоро. Если Зоро его изобьет, то Санджи вырубится и этот морочный вечер с запахом мокрой травы и морского бриза наконец закончится. Сам он сегодня уснуть не сможет, пусть Зоро его нокаутирует. Он шагнул на Зоро, схватил обеими руками его голову поцеловал, стараясь выпить все, что есть у Зоро на губах: тепло, запах выпивки, не вылетевшие еще ругательства, Санджи примет все.        Зоро ошарашено замер, он дернулся было ударить Санджи, но у того был такой дикий взгляд, такая нервическая походка и холодные ладони, что это было как бить глубоко больного. Санджи поцеловал его глубже, теперь сжимая шею руками почти удушающе, чтобы тот не вырвался из поцелуя, из которого он как задыхающийся получал кислород. Санджи думал, что Зоро не бьет его, потому что слишком сбит с толку сумасшедшим поведением. Его тело било в ознобе, словно опять на градуснике двадцать восемь, а в комнате холод до дышков. Но больше всего Зоро убивала собственная реакция. Он был поражен своими ощущениями.       Иногда девушки целовали его по пьяни, так же мало что соображая, впиваясь в губы и обдавая запахом алкоголя, а потом заливисто хохоча. Зоро всегда аккуратно отстранял их, чуть кривясь. Он не любил такого поведения и таких девушек, в этом не было чистоты. Но когда точно так же мазнул его губами Завитушка, Зоро едва не задохнулся от внезапных ощущений и открыл рот от удивления, что дало Санджи возможность углубить поцелуй, запуская язык и не обращая никакого внимания, что его партнер не особо участвует в поцелуе. Это был не первый пьяный поцелуй в жизни Зоро, но первый, который заставил кровь в венах кипеть, а по затылку пробежать электрическому разряду. Он и думать забыл об этой «чистоте» и надуманных правилах, потому что девушки всегда казались ему чужими, а Санджи был свой — кормил его обедами, обзывал остолопом, нес одинаковую скорбь по Ташиги. Разве что-то свое может быть неправильным, нельзя же отвергать собственную руку или ногу?        Зоро закрыл глаза, втягивая воздух носом и ожидая, когда Завитушка закончит и поймет, что он попутал границы. Он не мог поднять руки и оттолкнуть его, потому что не был уверен, что оттолкнет, а не прижмет к себе. Но Завитушка не заканчивал, просто присосавшись к нему, будто они на глубине, а Зоро дает ему дышать воздухом из своих легких. Язык у Завитушки был безумно горячий, а лоб мокрый и холодный, его колотит? Он явно нездоров, что творит и не ведает. Для своей и Завитушкиной безопасности Зоро сделал шаг назад, но       Санджи не пожелал отцепиться, он не успел за движением, начал падать и Зоро чисто инстинктивно поймал его. — Ха… — от неожиданности выпустил воздух прямо ему в губы Санджи, под руками была твердая талия, а в волосах нервно ерошащие их пальцы. Зоро ненавидел, когда трогали его волосы. А потом он додумал мысль: раньше ненавидел.        Тупой Завитушка, что ты творишь, ты только что разрушил всего прежнего Зоро. Он перехватил инициативу, прижал к себе Санджи в объятиях и начал теснить к стене, чтобы жестко вжать в нее, ему так хотелось, поймать его, чтобы он не смог увернуться, схватить за волосы и откинуть голову назад до предела, обнажая шею.       Санджи довольно болезненно ударился спиной о стену, но только выпустил воздух в рот Зоро и не поморщился, потому что боль — это хорошо, боль означает, что он жив. Зоро пахнет выпивкой, а не мокрой травой, и это восхитительно. Кажется, Зоро выдрал рубашку из брюк, запуская руки под одежду, они были ужасно горячими, Санджи зажмурился от ощущений. Его голову грубо отогнули за волосы вбок, чтобы удобнее было всосаться в шею, и шее тоже было горячо. Санджи был бы не против, если бы Зоро даже вцепился сейчас в нее зубами и прокусил. Если пойдет кровь, значит — он живой. Он плохо соображал, что происходит, что его хватают за бедра и поднимают, бросают на подоконник узкого окна общажной комнаты, рваными движениями расстегивают ремень, дергают вниз брюки, хватают за обнаженные бедра… — Хэй… — Санджи пытается высвободиться, неуютно ерзая в руках Зоро. Это он ищет подтверждения, что жив. Это он хочет ощутить чье-то тепло, в кого-то погрузиться, значит — это он должен войти в Зоро, а не тот в него. Он толкает плечи Зоро руками, мыча что-то про «маримо, я сверху», но горячие руки ловят его и снова задирают ему ноги. — Если такое предлагаешь кому попало, не жди, что он будет подставляться. Хочешь секса, будь готов его получить, — рычит Зоро, раздраженный внезапной дракой, отвлекающей его от чего-то главного, все ускользающего ощущения, в погоне за которым он все это творил.        И Санджи вдруг соглашается, какая в принципе разница. Никто другой не даст ему и капли того, что сейчас дает Зоро, любая часть тела Санджи, касающаяся Зоро, тут же загорается жизнью, и потухает, стоит тому ее отпустить. Что бы Зоро не делал, если ему разрешат побыть так немного подольше, Санджи согласен, Санджи плевать…       Его зад голый на подоконнике, Зоро дергает Санджи за лодыжки вверх, чтобы удобнее его разложить. Санджи нечаянно опрокидывается назад, щекой неловко утыкается в стекло узкого общажного окна. Отсюда виден темный парк с аллеями кустов, ему кажется, что там внизу мелькнули жестокие голубые глаза. Он в ужасе отталкивается, сам прижимаясь крепче к Зоро. Тот горячий, и Санджи говорит себе: «Показалось, показалось, показалось». — Зоро, я ведь жив, — проговаривается он случайно. — Конечно, конечно ты жив, — быстро шепчет Зоро, сражающийся со своими штанами. Его почему-то обуяло дикое нетерпение, словно ему в жизни выпал шанс, который изменит ее раз навсегда. Словно что-то когда-то давно пошло не так, и только сейчас встанет на верные рельсы — Зоро не собирался этого упускать.        Последнее, что Зоро думал, что будет делать в своей жизни, это раскладывать бывшего соперника за девушку на окне в общаге, сгорая от бешеного нетерпения. Не думая ни о чем, он бросает пытаться развязать шнурки на спортивных брюках, одним движением дергает штаны, разрывая завязки и тут приставляя уже давно стоящий член к ложбинке чужих ягодиц. Толкается, но ничего не выходит, Санджи напряжен, как струна, плотно закрыт, трудно даже найти место, куда следует толкать. Да Зоро и не знал никогда, куда точно.       Зоро чертыхается, обильно плюет на руку, опускает ее, чтобы найти точку входа. Он запускает туда сразу два пальца в нетерпении и Санджи кричит, но не вырывается, наоборот, пытается прижаться к Зоро сильнее. Алкоголь уже подействовал на него, и Завитушка уже пьян, зачем иначе ему шептать, что «он давно мертв, ему кажется, этот человек давно мертв».       Но Зоро это мешает, потому он грубым движением возвращает Санджи обратно, прижимая к темному окну спиной. Несколько движений пальцами, чтобы сделать вход пошире, и их моментально заменяет член. Так же узко, так же невозможно нормально войти, но по крайней мере ясно, куда толкать. И чертовски неловко, коряво, пьяный рваный секс в тесной студенческой комнатушке, пропахшей дешевой выпивкой.       Санджи никогда не согласился бы на такую безвкусицу. Но запах моря от освежителя, загнанная на задворки памяти песенка, и холодные глаза, мелькнувшие в отражении на стекле загнали Санджи сюда, как жертву охоты. А Зоро посчастливилось схватить дичь, которая никогда бы не далась ему в дикой природе.        И Зоро, не помня себя, толкался, прижимая Санджи в узком окне. Санджи вскрикивает, а потом кусает до крови губу. Боль затмевает холод, пустоту, прогоняет преследующие Санджи мысли и запахи, Зоро, приносящий боль, — это совсем не плохо, ясно, почему, и ясно, что не со зла, потому Санджи больно и одновременно наконец предельно спокойно. Он утыкается лбом в плечо пыхтящего Зоро. Санджи кажется, что внутри у него холодно, он ведь не уверен, что жив, а Зоро на самом деле жарко, туго, узко, но никогда не было лучше. И не ясно, в чем принципиальное отличие, девчонки и раньше кидались на Зоро, первыми настойчиво проявляя инициативу, Завитушка поступил точно так же, но Зоро точно знает — все иначе, и утром ничего этого уже не будет, и потому нужно успеть как можно глубже и сильнее проникнуть, ухватиться…       Санджи всхлипывает у него на плече, Зоро скашивает взгляд: по белому подбородку течет струйка крови — прокусил губу все-таки. Совсем себя не понимая, Зоро целует его губы — поцелуй выходит со вкусом соленого железа, и это кажется Зоро таким правильным.       На секунду ему кажется, что он видит глаза Санджи под его смешными завитушками за стеклом, в темном парке под едва горящим фонарем. Но этот странный морок проходит, и он утыкается носом в волосы почему-то всхлипывающего Санджи.       Утром они протрезвеют, и Зоро одумается. А пока надо успеть сделать что-то важное, но Зоро не уверен — что.