feebleness

      Стрелки настенных часов медленно приближаются к отметке 3:12 после полуночи, и именно в этот момент руки его начинают неистово трястись, а из глотки — вырываться первые поскуливания: тихие, но настолько истошно-болезненные, что самому от себя становится противно. Тело пробирает мелкой дрожью, он продолжает скандировать «Мне это не надо» и «Я этого не хочу», но всё равно тянется и распаковывает первую пачку.       Десять тонких лезвий со звонким лязгом падают на пол.       Звон этот разносится в голове с такой громкостью, что парню кажется, словно тот мог разбудить весь дом. Только вот общежитие продолжает спать, и на окутанную ночным полумраком кухню не желает наведаться ни одна живая душа. Он рад этому, правда. И вместе с тем страшно разочарован.       Потому что хочет, чтобы его остановили; чтобы это злосчастное «Нет, Чонгук» сорвалось с чьих-то губ, а не с собственных, как самовнушение. То самое, что перекрывается неистовой болью в области солнечного сплетения и холодом по спине.       Болит не сердце — болит душа.       Чонгук никогда не считал себя слабым, но именно в эту минуту он ощущает себя максимально жалким. В такие моменты, когда чернота накрывает Сеул, оставляя на самом деле ещё мальчишку со своими страхами и тревогами, он чувствует разъедающее чувство никчёмности и то, что сил, в общем-то, не осталось. И не помогают советы иных мемберов — тех самых, что как и он устают, выматываются, не спят ночами для достижения цели. Тех самых, что заботятся об их общем будущем, потому что они вместе встали на этот путь много лет назад. Давая клятву, обещая не себе — своим братьям о том, что они добьются поставленного.       И они добивались. Добиваются. Продолжают изо дня в день. Только вот сил держаться больше нет. Не теперь, не сейчас. И это не потому, что Чонгук — младший. Просто в нём нет сил, как в Намджуне, Сокджине, Юнги. В нём нет оптимизма, как в Хосоке и Тэхёне. В нём уже больше нет веры, как в Чимине. Ни в себя, ни в кого-либо ещё.       Потому что если ты лучший во всём, от тебя будут требовать больше. Потому что если ты показал свой порог, ты уже больше не сможешь прыгнуть выше. Потому что если от тебя будут требовать, жаловаться, что «Это не всё, на что ты способен!», руки сами будут опускаться, а все силы выйдут из тела со скрытыми в подушке или душевой воде слезами.       Будут опускаться к тонким лезвиям — тем самым, что смогут отпустить все тревоги и препятствия. К тем самым, что помогут, наконец, отдохнуть. День, неделю, месяц. Вечность.       Он не тот, кто должен жаловаться — думает Чонгук. Он не тот, кто имеет права жаловаться. Потому что остальные страдают не меньше его. Потому что Юнги не спит ночами, заседая вместе с Намджуном за новым текстом в своей студии. Потому что Хосок с Чимином с ног до головы покрыты синяками лишь из-за того, что мечтают достичь совершенства. Потому что Сокджин изо всех сил пытается стать лучше — не быть обузой и, наконец, научиться контролировать своё большое неуклюжее тело. Потому что даже Тэхён откладывает свои прочие мечты, ибо не хочет в один прекрасный момент подвести свою команду, своих братьев, отдаваясь практике.       И Чон отдаётся — со всей душой и сердцем, со всей целеустремлённостью. Со всеми силами, которых совсем не осталось. Потому что обиды накапливаются на сердце, не давая и шанса вдохнуть свежего воздуха, потому что кричать хочется и заливаться истерикой. Он должен быть счастлив — внушает себя парень. Но не может. Уже больше не может.       Смерть — не выход. Ещё одно самовнушение, которое он проглатывает вместе со слезами. Ещё одна жалкая попытка образумить самого себя, проигранная, когда пальцы цепляют одно из лезвий. Он осматривает его, заглядывает в своё мутное отражение, откуда на него смотрят красные с полопавшимися капиллярами глаза.       А после не думает — черкает по левому запястью.       Больно становится не сразу — лишь через пару секунд, когда тёмная кровь показалась из-за разреза и быстрой дорожкой пошла по светлой коже вниз, опадая на кухонную плитку. И это не просто боль — Чонгуку кажется, словно он порезал не запястье, а своё сердце, и прямо сейчас именно из него кровь падает под ноги, пачкая другие лезвия и светлую штанину его пижамы. Это разрывает его, слёзы новым потоком хлынули из глаз, но он не останавливается — за первой полосой следует вторая, и лезвие невольно выпадает из его рук.       Чонгук ревёт в голос и хочет звать на помощь, но вместо этого тихо воет, кусая собственные губы и глядя перед собой: на сочащуюся кровь, на залитый ею же и слезами пол. Хочется скрести по коже ногтями, чтобы утихомирить боль, чтобы она прошла, но он дрожащими пальцами берёт ещё одно лезвие и делает новый надрез — больше, глубже, ведь только так, ему кажется, он сможет освободиться от этих невидимых оков обязанностей.       Взрослая жизнь — не для него. Он ведь ещё такой ребёнок. Он ведь так сильно хочет домой, к своим родителям, к старшему брату. Уснуть на своей кровати, в своей небольшой комнате, и встретить рассвет там же. Хочет просто ж и т ь, а не выслушивать изо дня в день, что он лишь жалкий халтурщик, который способен на многое, но не желает это многое делать из-за того, что «зазнался».       Ведь это не так. Совсем не так. Просто он тоже человек. Как и все.       От мыслей о данном становится лишь противнее, голоса иных смешиваются в голове наперекор с осуждениями. Чонгук буквально задыхается, сгибается пополам и дышит ртом, кривясь от боли, которая от запястий переходит по всему телу. Словно его кто-то продолжает резать: ноги, руки, спину, грудь. Глотку, где встал противный ком, от которого кашлять и блевать тянет.       Слова принимают форму, мелькают перед глазами разношерстными фигурами, от которых Чонгуку становится банально страшно, и он выпрямляется, с силой ударяясь о дверцу ящика. Парень вжимается в неё спиной, тихо скулит и смотрит на происходящий вокруг бред, а здоровая рука невольно прижимает к груди кровавую, пропитывая белую футболку тёмно-красным цветом, противно прилипая к коже груди и живота и вызывая этим самым лишь очередной рвотный позыв.       Фигуры вокруг скандируют: Чонгук, Чонгук, Чонгук. Без перерыва, без попытки остановиться, и Чон кривится, отрицательно качает головой, почти визжит, пока среди всего этого «Чонгук» он не слышит знакомый голос: тревожный, звонкий. Родной.       — Чон... Чонгук! — кричит Чимин, сидя перед ним на коленях и призывая посмотреть на себя. Он впивается в его плечи пальцами, трясёт, старается привести в себя и с ужасом смотрит на кровавые разводы.       — Чимин-а... — болезненно стонет Чон сквозь слёзы, задыхаясь от собственных истерики и слёз.       Пак опускает глаза на руки, которые тот прижимает к своей груди, осматривает лезвия, что потонули в луже чоновой крови. Он видит, какой донсен бледный, как посинели его губы и дыхание стало слишком тяжелым — грудная клетка ходит ходуном, а сердце бьётся так быстро, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.       Сказать, что Чимин в ужасе — ничего не сказать. Кажется, он сам готов разреветься и закричать, но вместо этого он зло впивается пальцами в плечи младшего, с силой ударяя его всё о тот же ящик, заставляя широко распахнуть глаза и, наконец, вернуться в этот мир.       — Ты что, из ума выжил?! — срывается Чимин и уже поворачивается, готовый позвать кого-нибудь, хоть кого-то! Но внезапно подорвавшийся Чонгук не даёт ему этого сделать.       — Чимин-а, Чимин-а! — зовёт он его сквозь слёзы, цепляясь кровавыми руками за лицо хёна и заставляя посмотреть на себя. Пак замирает, чувствуя липкую кровь на своих щеках, и смотрит на Гука, который продолжает повторять его имя, как мольбу. — Не зови никого, прошу, не зови никого! Чимин-а, не зови никого!       Страх противной слизью садится на самой душе, как и понимание того, что он, чёрт побери, наделал. Лишняя проблема, обуза — все будут осуждать его, говорить, какой тот глупый, какой идиот. И без того проблем навалом! И без того им сложно, а тут ещё о нём заботиться. Зачем им это всё?       Будут смотреть по-другому, будут относиться по-другому. Станет изгоем. Он не хочет этого, боится. Это страшнее смерти, страшнее слов о том, что он никчёмный.       — Не говори никому, не рассказывай, пожалуйста, Чимин!       — Чонгук, пожалуйста, тебе нужно в больницу!       — Чимин-а, — продолжает скулить Чон, пока Пак, хватая со стула кухонное полотенце, обматывает им покалеченную руку.       Чонгук продолжает смотреть на это и тихо шептать имя старшего, и тот не знает, куда себя девать. Страшно до сведённой челюсти, до боли в груди, и делать что он не знает. Хочется помочь, но вместе с тем не может противиться словам донсена. Не может, но идёт — потому что так будет лучше.       Обнимая Чона за шею, Чимин прижимает его к своей груди. Позволяет тому уткнуться в плечо, заливаясь новой истерикой, и гладит по голове, перебирая волосы меж пальцев. Он оставляет короткий поцелуй в области виска, шепчет тихие слова утешения и «Всё хорошо», «Самое плохое закончилось», а свободная рука набирает столь нужно сейчас сообщение.       От кого: Вы.       Кому: Мин Юнги.             «Хён, я знаю, что ты сейчас не спишь.             Вызови скорую. Прямо сейчас, без замедления»

«Что случилось?»

            «Чонгук»       Чимин смотрит на сообщения, а после опускает глаза за Чонгука. Он продолжает гладить его по голове, просит не закрывать глаза и держаться. После, уже более спокойного, поднимает и, придерживая, поворачивается ко входу, где замечает побелевшего от представшей картины Юнги. А болезненная улыбка как-то сама собой цепляется на губы.       Чонгук никогда не считал себя слабым. Он был талантливым и смышлёным, за что бы тот не брался — у него всегда получалось.       Чонгук никогда не думал, что в его жизни может случиться что-то, сломает его — старого, перекошенного, прогнувшегося под реалиями мира.       Но бережно собранного чужими руками.       Опуская глаза, Чон смотрит на чёрный напульсник на своей руке. Он не поднимает головы, осматривая его, как какое-то напоминания, и чуть вздрагивая, когда за эту самую руку цепляется чужая: намного меньше, чем у него, мягкая и тёплая.       Чонгук выпрямляется, смотрит на вставшего рядом Чимина и расслабляется, замечая одобрительную улыбку. Улыбается и сам, когда намджунова рука ложится его на плечо, и заполняется уверенностью, замечая всех остальных, вставших по бокам от него.       Чонгук больше никогда не посчитает себя слабым.