Преступление

      Хотеть быть равным Богу — преступление.       Гончаров знает это. Конечно, знает. Он не настолько дурак, чтобы желать греха да к тому же ещё и недостижимого. Ничтожество, родившись на грязной земле из запачканной нечистыми помыслами утробы от такого же семени, ничтожеством и останется — навсегда. Конечно, он знает.       Знает, что тошнотворно, невыносимо, преступно жалок. Его тело (бледное, тощее, костлявое), его руки (грубые, тонкие, слабые), его лицо (искажённое, острое, безумное) — всё это так не подходит его хозяину, источающему блеск совершенства.       Иван не может об этом не думать.       Когда они стоят рядом, Гончаров едва не жмурится от божественного света, обжигаясь, безмолвно крича, но не смея отвернуться. Глупая красота — не красота вовсе. Поэтому Он слишком прекрасен для такой низкой платы как безумие.       Иногда Достоевский просит о мелочах: заварить чай, подать пальто, перестать сутулиться. Гончаров рад бы, готов бы сделать больше — но ему осилить бы это. Фарфор дребезжит в руках, неспособных справиться с дрожью; пальто кажется слишком драгоценным, чтобы его коснуться; спина же, как он ни старался, не разгибается под Его взглядом.       Хотеть быть равным Богу — преступление, да. Но разве не точно такое же злодеяние быть его недостойным?       И Гончаров старается. Фарфоровая чашка на блюдце уже не дребезжит с тем же невыносимо-отвратительным звуком; пальцы берутся за пальто с отточенной бережливостью, без лишних раздумий; спина вытягивается в удивлении от неожиданной довольной улыбки.       Ничтожеству любить Бога — преступление.       Ради всего святого, Гончаров знает! Хотеть таких улыбок чаще, больше, хотеть режущих ножом взглядов, прикосновений к несовершенному, изломанному и тощему, покрытому трупно-бледной, тонкой кожей телу, хотеть чувствовать Его рядом с собой, в себе, проникающем глубже и глубже…       Иван знает. И даже не имеет возможности чувствовать из-за этого страдание, хотя что-то по-прежнему давит с силой полусотни привязанных канатами лошадей, пущенных в разные стороны.       Сегодня Достоевский просит остаться. Иван так и делает — чтобы развести огонь в небольшом камине. Пламя в нём занимается медленно, но горит ярко и долго, щедро делясь жаром.       Федору всё равно в общем-то, тепло ли, холодно. Он любит смотреть на огонь. И это правильно — Богу огонь любить положено, а разжигать… Разжигать, пламени страшась и об угли пачкаясь, дело ничтожных.       Гончаров собирается уже уйти.        — Не останешься? — с лёгким удивлением попадает точно между лопаток. — Ты обычно выполняешь все мои просьбы.       Как не может не выполнить эту, нежданно отличающуюся от точь-в-точь звучавших, другую.       Всё тело млеет, распрямляется. Душу греет тоже, но не столько даже рядом с камином, сколько рядом с Его теплом.       — Скажи, — с лёгким любопытством, пробирая до костей, — почему ты всегда сутулишься?       Гончаров нервно пожимает плечами.       — Холодно.       Почти правда. Был бы другим вопрос.       — Видимо, нужно топить почаще.       С недоверчивым взглядом выливается весь дивный цвет Его радужки, всё фиолетовое море. Искать в этом море правду — гиблое дело, он знает. Правды здесь нет, одна лишь фата-моргана. Но…       Ничтожеству любить Бога — преступление. Разве не худший грех Его не любить?