Под золотой маской

***

— Скорее, Стасик! Мы же пропустим всё веселье! — покрикивала Лаврецкая, высунувшись в окно машины. Смирнин наконец завязал свои длинные шнурки на ботинках и поспешил сесть за руль. С неба спускались снежинки. До Нового Года осталось совсем чуть-чуть, почти нисколько, и всё старое забудется и будет позади. Стрелки на часах уже на одиннадцати, а значит, остался какой-то час. Всего шестьдесят минут, чтобы успеть исправить все ошибки, которые были допущены в старом году. А кто-то ведь уже и не успеет, и всё так и останется незаконченным и забытым навеки. Но может быть, есть ещё шанс? Смирнин лихо выкручивает руль, заворачивает в сторону, выезжает из двора. Путь лежит за город, в один из многочисленных загородных домов. Заснеженная дорога скользкая, колёса порой заносит, так Стас торопится — Даша подгоняет, сидя на заднем сидении и держа в руках кучу подарочных коробок. Всё вокруг сверкает — ребята проезжают мимо площади, издалека слышны музыка, смех, ледяная горка высится посреди парка. Москва оживала будто бы заново — всё сияло и готовилось к новой, чистой странице в истории жизни. И уж эта страница будет намного чище и интереснее предыдущей. Точно. Лаврецкая смеётся, поправляет кудряшки, разметавшиеся по капюшону зимнего пальто. Новогодняя сказка так близко, на расстоянии вытянутой руки. Смирнин интересуется причинами её смеха, сам не замечает, что его накладная борода отклеивается, а шапка сползает с шевелюры. Какой уж он после этого Дед Мороз? Даша с улыбкой предвкушает скорую встречу Нового Года. Да, они уже достаточно взрослые, чтобы отметить его самим. С друзьями, как они давно хотели. Всей компанией. По радио в магнитоле крутили самые разнообразные новогодние композиции, начиная Маленькой Ёлочкой и заканчивая Дискотекой Аварией. Стас чуть прибавил звук, снова выкручивая руль — до прибытия осталось минуты три, не больше. И вот Даша, счастливая и румяная, выскакивает из машины. Снег хрустит под ногами и в голове крутится старая песня, совсем детская, про Российского Деда Мороза. На самом деле, Стас не очень похож на деда Мороза, слишком уж он худой для старика из сказки. Но седая борода сидит, как влитая, и руки прячутся в огромных варежках — всё так по-новогоднему. Ощущение праздника добавляет и музыка, что льётся из приоткрытого окна, а лишь Даше стоит открыть дверь и застыть на пороге, как повеяло запахом ванили и корицы. Навстречу Лаврецкой выходит милая девушка с заячьими ушками на голове. Низенькая, в фартуке, испачканном мукой и шоколадом, улыбается. Но как-то не счастливо. — Ой, кто это пожаловал? — Жукова засмеялась при виде Лаврецкой в шубе снегурочки. — Дарька, а тебе идёт! — Спасибо, зайка! — хохотнула в ответ Даша, по-быстрому скидывая шубку снегурочки в кресло и скрывая под подушками. — Ну, чем помочь? Ольга сразу взяла в свои руки роль командира-организатора. Для Лаврецкой сразу нашлось несколько дел, она украшала печенье и следила за тем, чтобы не выкипело молоко для какао. Сама же Ольга, и так вся запачканная, дорезала салат и время от времени поглядывала на часы. Стасик мешаться под ногами не стал, он уже раскладывал стол. В гостиной было очень красиво и празднично — всюду сверкали гирлянды, с потолка струился дождик, а ёлка была вся в шариках и разнообразных конфетах. Играла музыка, под ёлкой уже что-то лежало. — Ольга, а что это под ёлкой? — крикнул из гостиной Стас, наклоняясь и располагаясь на ковре под деревом. — Не знаю, там ничего не было… — послышалось из кухни слегка шокировано. — А что написано? — Ну… написано: «Открыть в 12 часов»… — Смирнин на всякий случай ещё раз осмотрел коробку, но подписи не нашёл. — О, ещё написано, что тебе. Но не подписано, от кого! — Я не знаю, Стасик, я занята! Через минут десять Ольга выскочила из кухни, скидывая фартук и шустро поднимаясь на второй этаж. За ней выглянула Даша, останавливаясь у зеркала и спешно поправляя платье ярко-алого цвета длиной до колен и причёску. В дверь позвонили. — Стасик, открой! — крикнула Ольга со второго этажа. Парень поплёлся к двери, не забыв при этом снять бороду. На пороге оказались счастливо улыбающиеся Лена и Кирилл. Вокруг шеи Рузметова обмотала серебристую мишуру, а Кирилл так и вовсе насмешил — на макушке красовались рога оленя. — О, Кирюх, кто это тебе рога понаставил? — разоржался Смирнин, пропуская пару в прихожую. — Милости прошу к нашему… как там… короче, вэлком ту зе хом из… Ольга! Оставалось совсем немного. Все уже уселись за праздничным столом, подбежали оставшиеся гости. Только Жукова по-прежнему не спустилась. — Эй, Круз, сбегай за Ольгой! — Хованский незаметно подмигнул парню. Конечно, это ведь был отличный шанс попытаться с ней поговорить ещё раз.

***

— Оль, все собрались. Меня попросили позвать тебя… — Крузенштерн замер на пороге комнаты. Девушка сидела за туалетным столиком, не отрывая глаз от зеркала. Её большие карие глаза, обрамлённые длинными пушистыми ресницами, подчёркивала чёрная тушь. Тёмные волосы, подзавитые и блестящие, струились по аккуратным плечикам целым водопадом. Две пряди спадали на лицо, выделяя овальную форму. Маленькая фигурка была облачена в красивое золотистое платье-футляр, которое открывало вид на её ножки и подчёркивало стройную талию и прекрасные округлые формы. Лишь заслышав на пороге помещения чей-то голос, когда-то такой родной и близкий, Ольга обернулась. В глазах её на секунду сверкнули такие любимые им искринки, но тут же погасли, падая острыми стрелами на самое дно души. Она по нему настолько скучала, до криков и внутренней тряски, но сделать уже ничего не могла — он сделал свой выбор. И ему с этим жить. Игорь лишь мельком оглядел комнату, всё не в силах отвести взгляд с того, что он потерял. Случайно, по чужой вине, но она ведь ничего не хочет слышать. А он понимает, насколько это больно. Поэтому и отпустил, наверное… Или… не отпустил? — Ты… всё ещё хранишь его? — тихо изумился Крузенштерн, заметив на белоснежном покрывале кровати большого плюшевого медведя. Того самого, ради которого он накануне её дня рождения оббегал все магазины Москвы, ища именно его. И вот нашёл, когда магазин уже закрывался. Повезло ему тогда, чёрт возьми! — Конечно… а что? Нельзя? — Жукова снова уставилась в своё отражение на холодном стекле. В глазах снова что-то заискрилось. Знак ли, или нет? — Просто я думал, ты выкинула всё, что связано со мной… — отчего-то стало смешно. Почему он, интересно, так думал? Потому что он идиот. Вот почему! Самый большой на свете идиот… — Мишка-то не виноват, что ты придурок! — выпалила Жукова, пытающаяся сдержать в себе внезапно нахлынувшие чувства. Да какого чёрта она сейчас пытается обмануть сама себя? Они и не угасали никогда… — Действительно… придурок… — очень тихо, так, чтобы она чуть услышала произнёс Игорь, входя в комнату и как-то неуверенно делая шаг. — Придурок. Идиот. Ублюдок последний, да? Кем ещё ты меня считала? — Тебе это так интересно? Ну так лучше спроси себя сам — разве ты не придурок? По-моему, так себя проявляют только бессовестные кретины, которые ни о ком больше не думают, кроме себя! Скажи, так или нет? — ну всё, начиналась истерика. Жукова изо всех сил старалась заменить дикое желание разрыдаться и наброситься на него с поцелуями одновременно своими, по сути, бессмысленными криками. Это как кричать в пустой комнате — эхо есть, а смысл? А смысла и не было никогда. — Ты же ничего не знаешь, и даже слушать не хочешь, Оль! Как я должен ещё тебе объяснить?! — Крузенштерн как-то быстро оказался рядом с ней. Но она не отошла, не оттолкнула, а только презрительно окинула его взглядом, вставая со стула и стараясь казаться как можно серьёзнее и холоднее. — Зачем ещё слушать, когда я всё видела? Своими собственными глазами! — практически выплюнула Ольга, чувствуя, что глаза снова становятся мокрыми. — Хотя впрочем, какое мне теперь дело? Лучше иди и ори на неё! — Оль, послушай, всё, что ты видела, это не так! — увидев, что Ольга собирается ретироваться с места происшествия, он перегородил ей дорогу, она оказалась словно в западне. Безусловно, ему хотелось всё объяснить, но она же просто так не выслушает. — Крузенштерн, если это очередные сказки, то спасибо, я уже выросла и не нуждаюсь в том, чтобы мне их рассказывали! Пусти! — Жукова попыталась обойти его, но всё тщетно, когда парень на две головы выше тебя и гораздо сильнее. — Игорь, я не шучу! Отпусти меня! — Я тебя и не держу! — пожал плечами Крузенштерн, но с места не двинулся. Девушка оказалась вплотную прижата к стене. — У тебя что, со всеми так? Думаешь, некуда бежать, значит сдамся? Да никогда! Я не одна из твоих бывших подружек, Игорь! Я молчать и улыбаться не стану… — стало ещё хуже. Будто своей речью она убеждала только саму себя. — Из бывших подружек у меня только ты и есть! — отрезал Игорь, выделяя слово… нет, не «бывших». Выделяя слово «ты»… — Да мне всё равно на тебя, Крузенштерн! Пусти меня, ты сделал выбор! — эти слова прошлись по его сердцу, словно острый нож. Он и так всё время ходил по его лезвию, а теперь… «Всё равно на тебя»… Крузенштерн ещё раз посмотрел ей в глаза. Но не увидел ничего, кроме холода и равнодушия. По коже прошёлся мороз. Вот оно как вышло… — Хорошо… я… я тебя отпускаю. Ты можешь идти… — едва произнеся эти ужасные слова, он сделал пару шагов в сторону. Жукова тут же выбежала из комнаты, сбегая по ступенькам вниз и выдавливая слабую улыбку. Почему-то улыбаться совсем не хотелось… Да и бежать от него тоже… — Скорее, Ольга! Через две минуты Новый Год! — завопила счастливая Лаврецкая, вручая девушке листочек и ручку. — А где же Игорь? — Я… он… — Ольга не успела ответить. Мимо пронёсся Крузенштерн, схватив куртку и выбегая из дома, он, кажется, был расстроен. Нет, не кажется… — Что случилось? — Стас встал с места. — Жучка, вы что, снова собачились? Сегодня же Новый Год, нельзя ругаться вообще! — Мы не ругались! Просто… кое-что уточнили. И ему срочно нужно было идти… — самой стало ужасно мерзко на душе. От своего вранья, идиотского поведения и совершенно необоснованных истерик. Она внезапно почувствовала, что виноват-то вовсе не он. А она… Во всём виновата только она. — Срочно бежать за две минуты до Нового Года? Это что-то новенькое! — конечно все поверили. Им просто хотелось в это верить. Верить в то, чего нет. Ровно в двенадцать наступило счастье. Новый Год, новая жизнь, ещё одна страница альбома с фотографиями. Но только Ольга, загадывая желание, думала только об одном… о человеке, который сейчас неизвестно где, и для которого этот год действительно новый. Ведь в его жизни столько всего переменилось. Жукова вспомнила про письмо, только когда все убежали смотреть фейерверки. Она тоже хотела, но этот свёрнутый лист под ёлкой так и манил её — через пару секунд её изящные руки уже разворачивали его. Однако хорошего настроения не прибавилось…

«Здравствуй, Оль… Я понимаю, что теперь не могу называть тебя так, как хочу, но… Но знай, что для меня ты самая любимая. Всё равно, что произошло между нами, я всё ещё тебя люблю. И никогда не перестану это делать. Я просто хочу сказать, что мне жаль, что всё так получилось. Мне бесконечно стыдно, я знаю, что виноват перед тобой. Но также считаю, что ты должна знать кое-что. Это очень важно для меня…»

В этом письме Игорь рассказал всё, как было. Про день рождения, про Лену и про наркотики, про лошадиную дозу алкоголя в коктейлях и про то, как он всё ещё любит её. Любит до безумия.

Любит, несмотря ни на что…

«Знай, Ольга, я никогда не хотел, чтобы ты плакала. Чтобы грустила и разгребала мои бесконечные проблемы. Я лишь… лишь хотел и хочу, чтобы ты была счастлива. Со мной или без меня, ты должна смеяться и никогда не грустить. Просто постарайся делать это. Ради меня. Люблю тебя. Вечно твой Игорь…»

На лист капали хрустальные капли. Руки начали дрожать и лист вылетел из ладоней, укладываясь обратно под ароматные ветви ели. Девушка, не помня себя, со скоростью света натянула ботинки и куртку. Шапка, шарф, варежки — всё полетело в снег, стоило ей выскочить на улицу. Калитка оставалась позади, и девушка бежала, сломя голову, поскальзываясь на скользком снегу и от холода кутаясь в куртку, а в голове крутилась лишь одна мысль… Это было то желание, которое она написала на бумажке. Которое исчезло в ярких искрах пламени, после опускаясь пеплом в бокал с игристым вином. Она хотела до сих пор только одного…

Чтобы он вернулся. Насовсем.

Остановку для автобуса освещал лишь один единственный фонарь. Скамья, давно уже облезшая и покрытая слоем льда, сегодня не пустовала — молодой парень застыл на ней, словно также как и она покрылся льдом. От холода. Только не от того, от которого обычно мёрзнут на улицах без шапки или варежек, а от другого. Худшего. От душевного мороза, который покрыл инеем все внутренние органы, включая сердце… На самом же деле, он просто не мог. Не мог принять то, что отпустил ту, чьё сердце украл четыре года назад. Но как это, украл с возвратом, получается? Одолжил на четыре года поиграться? Но он решил, что будет нечестно по отношению к ней, если она так и не узнает правды. Поэтому и оставил этот конверт, неподписанный в начале. Надеялся на что-то, как дурак. Тихо на улице. Только снежинки, ночь и он. А нет, слышно громкие всплески огней в небе. Кто-то кричит, смеётся. А он… а что он? Он один… отныне и, похоже, навсегда. И парень уже закрывает глаза. Ему хочется хоть на минуту представить свою жизнь со стороны и убрать из неё Ольгу. Нет… кому он тогда приносит цветы? Кого он с таким трепетом целует каждый раз? Кому постоянно говорит эти три главных слова? В стороне слышится какой-то шум. Будто кто-то бежит по снегу, скрипит, торопится… А может, у него уже паранойя? И пора в психушку? Игорь встаёт со скамьи. Но глаз не открывает, не хочет потерять ту нить, которая всё ещё слабо связывает его с этой миниатюрной красавицей. Девочка-истеричка ещё про таких говорят… Но не потому что истерит постоянно, а от того что чувствительная она очень. Всё принимает так близко к сердцу своему большому. Однако вспомнишь — тепло становится. Даже кажется, что она тихо так подходит, руки свои нежные смыкает на его спине, обнимает. Крепко так, настолько сильно, насколько возможно это вообще — порой удивляешься, как в таком маленьком человечке столько любви помещается? Но едва приоткрывая глаза, Игорь видит её, конечно… Галлюцинации у него на нервной почве, вот и всё объяснение. Но только приближается она, бежит даже, боится не успеть. Ведь если не успеет — потеряет его. Насовсем. И ничего уже тогда не исправить. Но сознание очищается, как только он узнает знакомые черты лица. Нет, это не галлюцинации, она и правда спешит к нему. Но только зачем? Додумать Игорь не успевает. Пара мгновений и Ольга бросается ему на шею, плачет, кажется, и тихо так шепчет ему на ухо, чтобы никто больше не услышал: — Прости, прости, прости… — а в глазах у него те же слёзы, что он видит у неё. Прижимает её к себе, сильно-сильно, и клянётся, что не отпустит больше никогда. В жизни никогда, и даже после неё — не видать Жуковой свободы. Только девушка хохочет, слёзы тайком утирает, а в голове слова, которые тут же вслух она произносит: — Как же я люблю тебя… Снег всё также сверкает ослепительным белым, сугробами покрывая крыши и дороги, снежинки всё также летят с ветром… И знаете… Это будет самая первая фотография в их новогоднем альбоме…

***