Нелюбовь

22 ноября 2017 года

      Я решил написать свою историю, потому что больше молчать не могу. Уже столько лет мне банально не с кем поделиться тем, что сжирает изнутри, вселяя самые жуткие мысли.       Сейчас мне 29 лет, работаю спасателем в МЧС, живу один в центре Москвы и не могу принять свою жизнь. Наверное, я просто устал. За все прожитые мною годы мне не довелось почувствовать, что такое любовь. Будь то материнская, отцовская или братская. Я нелюбимый и нежеланный ребёнок в семье, в отличие от моего старшего брата – Влада. Ему всегда всё сходило с рук, а то, что он желал – приносилось на блюдечке. Любое нарушение закона ловко прикрывалось нашим отцом, не смея придаться огласке.       Между нами разница в восемь лет, но у меня порой складывается ощущение, будто мы рождены в совершенно разные эпохи. Он любит власть, повелевать и унижать, избивать и подчинять, а мне остаётся лишь повиноваться. Никогда я не смел поднять руку на Владислава, не мог идти против его слова, да, наверное, я стал его игрушкой, рабом. Называйте это как хотите. Но лишь одного его взгляда хватает, чтобы я пал перед ним на колени, выполнил любой приказ, даже самый постыдный.       Я давно не считаю дни, когда он заваливается пьяный ко мне и наносит удары, один за другим, виня меня во всех своих проблемах, даже в ссоре с женой. Когда он снова насилует меня, затыкая рот, связывая руки и даря порцию очередных ударов – я просто привык. Вы можете спросить, почему я не уехал, почему не попытался что-то изменить? Я отвечу вам – моя слабость не позволила сделать это. Всей душой, всем сердцем я люблю маму, пусть она постоянно говорит мне про то, что я не нужен ей, что она не хочет видеть меня. Но через пару дней звонит и просит прощения, умоляет вытащить Влада из очередного бара, где он устроил дебош. И я подчиняюсь, потому что люблю, или, потому что безволен до мозга костей.       Отец у нас военный моряк, из-за чего дома появляется редко. Но, даже когда он приезжает, мы уже не собираемся все вместе, не играем роль благополучной семьи, просто потому, что я не могу находиться в той квартире, где мой родной брат пристрастился насиловать меня, где мать, слушая мои срывающиеся крики, лишь плотнее закрывала дверь в нашу комнату, ведь Владу можно всё. А я должен молчать, потому что мои «рассказы» могут навредить репутации нашей прилежной семьи.       К слову, меня зовут Алексей. Это имя, которое я уже начинаю забывать. Привычней стало слышать «тварь», «шлюха», «ненужный». Не подумайте, я не жалуюсь, просто хочу поделиться. Невыносимая тяжесть лежит где-то там, под самыми рёбрами, томится, ожидая скорейшей победы надо мной, но я ещё не сдаюсь.

29 ноября 2017

      Первый раз я испытал ту боль, о которой даже понятия не имел, произошёл, когда вся жизнь была лишь циклом учебников-дворового футбола-ночных мечтаний о будущем. Я был совсем юный: нескладным; со спутанными рыжими волосами; с веснушками по всему лицу, плечам, груди. В то время моей мечтой было стать пилотом, управлять новейшим самолётом, выполняя сложнейшие трюки. Поэтому учился я прилежно, увлечённо занимался физикой и химией, а вот на физкультуру особо внимания не обращал, поэтому сломить меня Владу не составило труда. Ему уже было давно за 20 – жил отдельно, но дома стал появляться чаще. Я был этому рад, ведь раньше брат всегда относился ко мне тепло, играл со мной, иногда даже помогал с уроками, но что же в тот день пошло не так? Ответа найти не могу.       Это было 31 августа, последний день летних каникул. Мама готовила блины, а за окном шёл теплый дождь, таща за собой золотистую осень. Владислав завалился в квартиру шумно, игнорируя возгласы мамы про то, чтобы он срочно сменил промокшую одежду. Брат прошёл в нашу комнату, захлопывая деревянную дверь и подходя к нашей двухъярусной кровати. Он навис надо мной, такой огромный, высокий, с его чёрных волос стекали холодные капли, падая мне на щёки, а посеревшие глаза смотрели прямо в душу.       Мы с ним совершенно не похожи друг на друга. У нас только цвет глаз одинаковый – серо-голубой. Он больше папин сын: высокий, хорошо сложенный, с тёмными прямыми волосами, припухлыми губами и небольшим носом с маленькой горбинкой; а я копия мамы. Но любовь обоих родителей была отдана старшему сыну целиком и полностью. Характер у Влада всегда был холодный, резкий, но ко мне он никогда грубо не относился. И этот день стал последним в нашей, как я считал, счастливой семье.       Было так больно, что казалось, моё тело разрывается изнутри. Помню, как кричал, умолял отпустить меня, остановиться, но старший брат лишь бил меня в грудь. Его член грубо проходился по простате, он был настолько большим для меня тогда, что было видно черед тонкую кожу живота, как головка снова и снова проникала в самую глубь. О каких-то приятных ощущениях речь не могла идти, только боль и кровь, ведь без нормальной подготовки Влад мгновенно порвал меня. Поцелуи, ласки, нежные поглаживания – это то, что мне никогда не перепадало. Одна лишь грубость, безумная односторонняя страсть, которая необъяснимым образом завладела разумом Влада.       Мать плакала за дверью, прося любимого сына остановиться, перестать совершать преступление, отпустить меня, младшего брата, но все это приводило только к новым тумакам. Он не произнёс ни слова, кончив в меня, только сильно схватил за горло и приложил длинный палец к моим губам, намекая на моё молчание.       Первого сентября я не смог пойти в школу. Моё лицо было разукрашено синяками и ссадинами, как и всё тело. В первый день я даже не мог встать, а Влад не давал о себе знать около двух недель.       Я замкнулся в себе, старался не разговаривать, но изнасилования продолжались. Длинная водолазка стала неотъемлемой частью гардероба, а бинты и обезболивающие мази всегда лежали на моём столе. На учебе меня отправили к психологу, который рекомендовал обратиться за помощью к квалифицированным медикам, ведь такая замкнутость вела к необратимым психическим расстройствам, но мать была яро против этого. Она говорила, что меня избили какие-то хулиганы, когда я поздно возвращался домой, а все родители и учителя ей верили – в ней погибла замечательная актриса.       Когда старший избил меня в очередной раз, оттрахав в маленькой кабинке душевой, я спросил у мамы: - За что я заслужил это? - Брат любит тебя, ты не должен держать зла на него, - всё, что ответила мне она тогда.       И потом это стало излюбленной фразой. Я слышал её каждый раз, после того, как дверь за братом захлопывалась. А когда приезжал отец, мы все улыбались, будто ничего и не происходило. Владислав трепал меня по волосам, помогал с едой, ведь мои руки постоянно болели. Все ссадины, синяки и травмы мама объясняла, что я стал ходить на самооборону, а там очень жесткое обучение. Ведь отец не будет разбираться, кто кому врёт – ему на меня всегда было плевать. Он наигранно улыбался, говорил, что я стану сильным и смогу защитить свою семью. Но кто защитил меня?!       Даже когда он узнал о том, что его старший сын делает, то почти никак не отреагировал. Просто стал реже приезжать, ссылаясь на большую занятость, хотя, как выяснилось позже, у него просто появилась любовница, у которой он проводил свои выходные дни. Деньги стабильно пересылались на карту матери, которая мгновенно отдавала большую часть Владиславу на оплату квартиры, ведь его крошечной зарплаты не хватало.       А мне оставалось лишь терпеть, принимать и молчать. Однажды, когда я хотел пойти в полицию, чтобы написать заявление на брата, в то время сил сносить каждодневное насилие не осталось, мне сказали, что заявление примут только в присутствии родителей или опекунов, поэтому эта идея провалилась. Я не хотел, чтобы мать узнала, ведь тогда она ещё больше возненавидит меня. Помню ту ночь, когда она разговаривала со своей давней подругой, сетуя на свою жизнь. Как тяжело воспитывать бесполезного мальчишку, помогать старшему сыну, отдаляющемуся от неё. Как я понял, речь зашла обо мне, и она произнесла то, что трудно принять: - Я не подозревала о беременности, а когда осознала – было поздно делать аборт. Пришлось рожать. Муж предлагал отдать его в детский дом, отказаться, но, как мать, я не смогла. А теперь жалею.       Я думал, что хуже уже быть не может, но на тот момент я сильно заблуждался. Возможно, мне надо было убежать, но в душе надежда теплилась, что всё изменится, что этот мрачный, болезненный сон вот-вот закончится.       Самое ужасное произошло на моё двадцатитрёхлетие, перед переездом в квартиру, которую мне выдали от лица МЧС.

18 декабря 2017

      Очень много работы навалилось, не было возможности написать это. Хотя, возможно, я просто не хочу вспоминать те дни.       В мой день рождения мама уехала на дачу, а Влада я не видел уже порядка недели. Друзей у меня не было, потому что я боялся подпускать людей к себе. Моя смазливая внешность стала тем, чего я сильно стеснялся. За годы, конечно, моё тело сильно изменилось, стало накаченным, да и рост мой был 185, но лицо слишком женственное. В те дни, когда приходилось забирать пьяное тело брата из очередного бара, ко мне часто приставали мужчины. Это было настолько мерзко, что я снова чувствовал себя тем юнцом, неспособным защитить себя.       Плохо помню, как Влад пришёл домой, как приковал меня наручниками к кровати, что-то шептал, успокаивал, но, зная, что будет дальше, я только паниковал, пытаясь вырваться. Первый удар пришёлся по ноге, потом в живот, по лицу. Наручники противно звякали, ударяясь о металлические оправки около изголовья. Брат медленно избавлял меня от одежды: тонкие шорты он стягивал долго, целуя каждый обнажённый миллиметр кожи; а безрукавку просто разрезал ножницами. - Ты такой прекрасный. Не кричи, я хочу, чтобы сегодня было по-другому! – он будто сошёл с ума, постоянно шепча это мне на ухо. Будто молитву.       Куда-то уходил, возвращался, принося в руках таблетки и стаканы с водой. Он силой заставил меня выпить неизвестные мне на тот момент пилюли, заливая в меня порцию ледяной воды. Я давился, отталкивал Влада ногами, но он снова ударил по лицу. Во рту до сих пор стоит привкус крови, когда я это всё вспоминаю.       Через полчаса я почувствовал жар во всём теле одновременно. Голова шла кругом, а перед глазами плясали яркие вспышки. Владислав улыбался, оглаживал мои бока, грудную клетку, затвердевшие соски, которые начинали болеть от прикосновений. Тело предательски отзывалось на ласки, а полувставший член сигнализировал о том, что всё это мне нравится, именно так посчитал брат. Он согнулся, принимая в рот мою плоть, начиная интенсивно сосать. Стоны разлетались по нашей небольшой комнате, а старший лишь агрессивнее принимал в себя мой член. На мгновение мне показалось, что это всё действительно хорошо, но когда Влад до крови прокусил плечо – я вернулся в реальность. В тот день было холодно, но окно в комнату как всегда открыто. Порывистый ветер трепал толстый тюль – я старался смотреть только на него.       Возможно, то, что я пишу мерзко, отвратительно и неприятно, но мне приходилось это терпеть и с этим жить.       Самым болезненным был переворот со спины на живот. Цепь наручников не позволяла свободно управлять руками, поэтому они перекрестились, и я не мог их даже чувствовать. Влад расставил мои ноги шире, начиная вылизывать анус, обильно смачивая слюной, а я, как последняя шлюха, подавался на любое движение сзади. Всё было так противоречиво, слёзы и крики, удовлетворённые стоны и полное подчинение. - Такой послушный, я награжу тебя.       Первый раз за всё время старший брат подготовил меня перед сексом. Тонкие холодные пальцы проникали в горячую глубь, и я чувствовал этот контраст, отчего непроизвольно вскрикивал. Он двигал ими медленно, добавляя силу, но боли не причинял. Горячий язык пробегался вдоль позвонков, а на загривке оставалась алеть очередная метка власти. Но сам процесс был как всегда грубым. Он втрахивал моё слабое и горячее тело в матрац, проникая глубже, ударяя влажной ладонью по ягодицам. Одна рука легла мне на живот, и брат восхищался, как через кожу выпирал его член, когда он проникал в разработанный анус. Эта бешенная скачка продолжалась около четырёх часов, а я всё не мог кончить, зато Влад уже третий раз спустил в меня свою сперму. Руки уже посинели, я совершенно перестал их чувствовать и опираться больше не мог, поэтому упал лицом о металлическую спинку кровати, разбивая нос в кровь. Брат заметил это, но ничем мне не помог. Он кончил в очередной раз, вынул член из меня, обтёрся простынёй и ушёл. Я слышал, как хлопнула входная дверь и заплакал. Острая боль прошибла где-то внизу живота, а руки совершенно обмякли. Мне потребовалась вся оставшаяся сила, чтобы перевернуться на спину. От моего крика даже уши закладывало, и я надеялся, что хоть кто-то из соседей придёт или вызовет полицию, но, увы. Кровь из носа перестала стекать по скулам и засыхала, превращаясь в грязно-кровяные дорожки. Полностью обнажённый, с размазанной спермой на внутренней стороне бедер, я лежал много часов, ожидая какого-то чуда.       И оно пришло, Влад вернулся домой. Он был пьян, но не так сильно, как обычно. Но это не значило, что сейчас меня отпустят, наоборот, он снова уселся между моих разведённых ног и продолжал трахать, пока я не отключился. Очнулся уже днём, а брат сидел рядом, пытаясь отстегнуть наручники. Подхватив на руки, он отнёс меня в ванную комнату, позволяя, наконец, сходить в туалет, а потом и помыться. Но мыть пришлось моё тело ему, потому что я не мог поднять всё ещё синеватые руки, на запястьях которых красовалась разодранная кожа. К моему удивлению, он был нежен, осторожен, даже после обработал все ссадины, но ночью всё повторилось по кругу. Я чувствовал только пустоту внутри. Забыл, что не ел и не пил уже третий день. Сознание всё чаще стало покидать меня, но Влад даже не подумал вызвать скорую. Это сделала мать, когда вернулась домой и увидела эту картину. Но потом долго кричала на меня, что это лишь моя вина, я совратил её любимого мальчика. «- Лучше бы ты умер.»       Но даже после этого случая брат не перестал трахать меня при любом удобном ему случае, а мать просто отгородилась, забывая, что у неё есть младший сын, о котором она вспоминала только тогда, когда Владу требовалась помощь.

31 декабря 2017

      На часах 23.38. Успею закончить эту небольшую исповедь, как грустно. Я изливаю душу тетради.       Последние пять дней я активно раздумывал над тем, а есть ли смысл во всём этом? Усталость берёт верх над моим телом, я не выходил на работу уже неделю, не отвечаю на звонки коллег – не хочу разговаривать. Но они волнуются, пишут, справляются обо мне, так приятно понимать, что чужим людям я хоть немного небезразличен. А мать и отец не звонили. Уже два месяца. Забавно. Даже от Влада не было вестей до сегодняшнего вечера. Обо мне вспоминают, когда хотят воспользоваться. Но они никогда не спрашивали, что у меня на душе. Я просто бесполезный.       Сейчас сижу на своей маленькой кухне и пишу эти строки, пока в спальне лежит пьяный брат, снова получивший своё. Он поругался с женой в новогоднюю ночь и, конечно же, пришёл сюда. Владислав любит Иру, но всегда за диким выплеском эмоций идёт ко мне, потому что Ирине он не может причинить боли, а для меня это уже норма. Я даже завидую им. У них есть семья, а я так и не позволил себе влюбиться.       В этот раз всё было намного хуже. У меня сломана левая рука. Не могу шевелить кистью, но уже почти совсем не больно. Надо как-то найти одежду, чтобы скрыть следы насилия, да и сперму смыть с себя тоже не помешает. Сегодня я хочу выйти из тени страха и сомнений. Надеюсь, я обрету ту свободу, о которой мечтаю, и избавлю родителей от тяжести моего существования.       Владислав был агрессивнее этим вечером. Перешагнув порог, он захлопнул дверь и грубо схватил меня за волосы, оттаскивая за них в спальню. Он всегда говорил, что мои рыжие волосы бесят его, да и весь я вызываю только отвращение, но это не помешало в очередной раз изнасиловать меня. Сегодня я не был в настроении драться, но рука сама потянулась, и вот, она сломана. Брат быстро поставил меня в коленно-локтевую позу и на сухую вогнал свой пульсирующий член в меня. Я слышал, как он шипел от боли, но сбавлять темп не стал, продолжая трахать. Толкаться в моё тело, нажимая на голову, чтобы я уткнулся лицом в подушки, лишь бы он не слышал моего сбившегося дыхания. Ни о каком возбуждении и речи не шло. Ведь в последние годы я стал лишь секс-игрушкой для удовлетворения потребностей брата, обо мне никто не заботился. Кричать я не мог, и слёз уже не было, когда старший кончил внутрь и перевернул меня, тыкая лицом в свой пах. Чтобы я повиновался, он схватил меня за сломанную руку, крепко сжимая: - Соси, сука! Ты больше ни на что не способен.       Пощёчина обожгла меня и я послушался. Аккуратно облизал головку, убирая оставшуюся смазку, прошёлся языком по маленьким венкам. Меня снова дёрнули, призывая к активным действиям. Делая минет брату, я ощущал себя наиболее уязвимо. Он смотрел, поглаживал, но потом глубже толкался в глотку, заполняя собой. Кончив опять, он с силой ударил меня в живот, что он до сих пор болит, и вырубился. А я тихо плакал, смотря ему в лицо. «За что же ты так ко мне относишься?» - единственное, что сидит у меня в голове сейчас. Мы не говорили на эту тему, да мы почти никогда не разговаривали: он приказывал - я выполнял.       Хотелось поговорить с родителями, выяснить, что я делаю не так? Но я устал, устал искать ответы сам. Думаю, я достаточно долго боролся с этим один, может, надо оборвать это? Как бы я хотел услышать совет, но мне не у кого его просить. Но я сам виноват в сложившейся ситуации, будь я сильнее, будь смелее – давно бы решил это всё, а не сидел, как девчонка, плача в подушку.       Если кто-то прочитает это, знайте, я люблю маму, папу и брата. Я люблю тебя, Влад, очень сильно, что даже щемит где-то в груди. Несмотря на всё то, что между нами происходило. Мне больше нечего сказать, кроме того, что я всё же не жалею, что родился, но больше не могу. Пожалуйста, не грустите обо мне.

23.57, крыша многоэтажки

      Мужчина поднимается по тёмной лестнице и выходит на заснеженную крышу своего дома. Его темная одежда сильно контрастирует в сравнении с белым полотном снега. Он медленно подходит к самому краю, заглядывая вниз, где медленно плывут машины. Кто-то торопится к родным, любимым, в гости. Надеются, что наступающий год принесёт радость и новую жизнь. И Алексей сделал выбор. Он просто хочет отдохнуть.       Холодный ветер треплет рыжие волосы, а сухие губы, с отпечатками крови, растягиваются в нежной улыбке. Мужчина делает глубокий вдох холодного воздуха и замирает. Слышится бой курантов и людские радостные крики.       Алексей плотно закрывает глаза, но его пушистые ресницы подрагивают, и делает небольшой шаг, исчезая под взрывы разноцветных фейерверков.       Утро встретит Влада головной болью. Он пройдёт на кухню и заметит тонкую тетрадь, оставленную его младшим братом на подоконнике. И тогда он впервые заплачет, закричит, читая признание в поддельной, принудительной любви. Но до конца своих дней будет винить кого угодно в случившемся, но только не себя. Ведь он всего лишь хотел сделать Алексея своим. Навсегда.