Один день из жизни человека Икс

      Здравствуйте. Меня зовут Икс. Я прожил уже множество жизней, прошёл сквозь череду эпох и миров. Некоторые из них были ослепительно прекрасны — их сияние я могу сравнить лишь с последним лучом заката, окрашивающим небо в багрянец; или с первым, неловким словом младенца или его чистым, беззаветным смехом. Воспоминания о них заставляют сердце биться чаще, а на губах невольно появляется улыбка, тёплая и настоящая. Другие же были поистине ужасающими — кромешный ад, где я горел вечным пламенем, обречённый мучиться, но так и не находящий исхода в пепле событий. И вот я здесь. Эта эпоха… она из последних.       Всё началось утром. Я проснулся не от света, а от боли. Не просто неприятного ощущения — это была боль раздирающая, выворачивающая душу наизнанку. Сердце колотилось, готовое разорвать грудную клетку изнутри, но тело было неподвижно, как парализованное. Мыслей не было. Ничего не случилось, казалось бы. Просто… просто Она пришла. Как я понял позже, точнее, услышал шёпотом в тишине собственного черепа — это Депрессия впивалась когтями в мою плоть. Она методично раздирала кожу, мышцы, нервы, скреблась о кости, неистово расчищая место в груди, чтобы водрузить там свой проклятый чемодан и объявить о бессрочном поселении. Мне нужно было встать — через час я должен был быть в другом месте. Но каждая клетка, от затылка до кончиков онемевших пальцев ног, казалась закованной в лед. Попытка подняться обернулась новой волной агонии: резкий удар в душу, будто все ребра сломались разом, а лёгкие сжались до размеров пустого пакета для хранения вещей. Воздух вырвался наружу.       Мой взгляд скользнул по комнате. Фотографии. Подарки. Следы былой жизни, чьей-то заботы или просто формальности. Но вместо тепла они вызвали лишь ком в горле и предательскую влагу в глазах. Знакомо? Вроде бы всё в порядке: близкие живы-здоровы, сам цел, руки-ноги на месте, работа есть, крыша над головой, солнце встает, луна садится… Но…       Но что-то не так. Что-то внутри ломается каждый раз, когда ты надеваешь фальшивую улыбку на встречу миру, а никто не замечает этой лжи. Когда бросаешь в толпу якобы шутку — все смеются, хотя в твоих глазах лишь пустота. Когда отдаешь кому-то время, силы, частичку себя, а в ответ на робкую просьбу о помощи слышишь ледяное «нет». Когда делаешь что-то искренне, от души, гордишься результатом, а тебе бросают: «Мог бы и лучше». Когда доверяешь без остатка, открываешь душу, а человек в следующее мгновение вонзает нож в спину — глубоко, насквозь, с чудовищным хрустом, — а потом еще и проворачивает его, сперва по часовой стрелке, потом против, выдирая всё на своем пути. И когда ты, истекая кровью, оборачиваешься, то видишь лишь искреннее недоумение на его лице: «Я? Да ты что, с ума сошел подумать такое обо мне!»       Но всё нормально. Я встаю. Одеваюсь. Каждый день — одна и та же униформа. Другая здесь запрещена. Мы все в ней. Но только я чувствую, как грубая ткань впивается в кожу, как рукава и штанины сковывают движения тяжелее кандалов. Я произношу заученные фразы, совершаю предписанные жесты, встречаю взгляды людей, которых видеть не хочу. Да, я двуличен. Но в отличие от остальных, я хотя бы честно в этом признаюсь самому себе.       «Не мы такие — жизнь такая», — слышал? Пожалуй, мир действительно вылепил меня таким. Со всех сторон только и слышишь: «Сними розовые очки, наивный! Ты слишком весел для этого ада. Ты не выживешь». А я считаю, что вижу мир куда реальнее и трезвее всех этих советчиков.       Мои очки лишь снаружи розовые. Изнутри они черны, как угольная пыль, как бездна.       Выхожу из дома. По привычке, на автомате, достаю из сумки Улыбку и водружаю её на лицо. Всё равно никто, абсолютно никто не разглядит, что прячется за ней. Все поглощены собой, своими надуманными драмами и мнимыми проблемами, которые я, к слову, мастерски решаю за них. Потому что они «хавают» всё, что им скажешь. Они не любят думать, не хотят решать — и с готовностью принимают мои подсказки за свои решения. А я злобно хохочу — про себя, конечно же. Ведь они проживают не свои жизни, а надиктованные мной сценарии. Жалкие марионетки.       — Как дела, Икс? Слышишь? Птички поют! — Голос Игрик, жизнерадостный и назойливый, как комар. Она вечно твердит, что мы похожи, что она так же «весела», как я, и «шутит», что на моем месте поступила бы точно так же… А не мою ли жизнь она проживает сейчас, эта Игрик?       — Все прекрасно. Спасибо, что спросила, — отбрасываю я фразу, как ненужный камень.              И иду дальше, делая вид, что не расслышал её второй вопрос и безумно спешу. На самом деле меня просто тошнит от чьего-либо общества. Кроме Её. Моей верной спутницы — Депрессии. Она поглотила меня целиком, превратив душу, как мне кажется, в чёрную дыру, всасывающую любой проблеск света, любую мысль, кроме одной… Но не сейчас. Об этом позже.       На улице — серость и влажный туман. Мимо проплыла бумажная птичка — обрывок газеты, подхваченный ветром. Ловлю её двумя пальцами, машинально верчу в руках. Где-то слышал: человек, слышащий пение птиц, не знает депрессии. Ещё одно доказательство нашей близости с Ней — мои птицы бумажные. Безголосые.       Лестница. Шаг. Ещё шаг. Первый этаж. Второй. Третий… Девятый. Крыша. Зачем я здесь?       Оставшись один, с облегчением сдираю с лица Улыбку и засовываю её обратно в карман. С собой притворяться не нужно.       Подхожу к краю. Правой ногой ступаю на невысокий выступ. Внизу — люди. Муравьи в своём муравейнике, суетящиеся, щебечущие о «прекрасно прожитом дне». Ставлю рядом левую ногу. Расправляю руки. Вдыхаю — первый раз за сегодня — глубоко, полной грудью.       Напрасно. Депрессия, почуяв свежесть, тут же вздыбилась внутри. Она рванулась к свободе, ломая ребра, разрывая связки, впиваясь когтями в мышцы и нервы, пытаясь вырваться из своей клетки наружу.       За спиной — резкий скрежет распахиваемой двери. Оборачиваюсь. Игрик. Её взгляд — секунда оцепенения, затем — стремительный рывок. Она вцепляется в меня, тянет с уступа, назад, на безопасный, пыльный бетон крыши. Я не сопротивляюсь. Падаю на колени. Больно. Депрессия ликует где-то в глубине — Она обожает боль, как дети обожают сахарную вату.       — Что ты творишь, Икс?! — голос Игрик срывается.       — Я… просто вышел подышать, — выдыхаю я отработанную отговорку, которую она, конечно, снова «схавает». Отговорка? Или это Он — тот невидимый «кто-то» — снова сажает в мою голову эти сорняки слов? Там уже целая плантация его ядовитых посевов. И я покорно поливаю их своим безволием.       — Так не дышат, Икс. Я знаю, что это, — говорит Игрик. Её голос стал тише, жестче.       — И что же? — спрашиваю я, уже зная ответ.       Внезапным, почти яростным движением Игрик срывает со своего лица невидимую, но ощутимую Маску-Улыбку — даже я чувствую, как она отлипает от её кожи. Игрик швыряет её прочь, в серый туман.              — Депрессия, — произносит она с шипением, но в её глазах — не осуждение, а странное, ледяное понимание. — Я знаю, что это такое. Как никто другой.