Я тоже люблю тебя

Что это? Я не вижу. Больно глаза — режет, как ножом. Очень ярко, нестерпимо светло. Где я? Вокруг пусто. Ничего не чувствую, кроме того, как ужасно хочется спать. Глаза закрываются. Пытаюсь услышать — ничего, ни звука, только тишина. Нет, что-то гудит. Что это за гул? Не слышу. Как будто внутри меня гудит… Кровь гудит, бьётся, будто наружу просится. Нет, она уже снаружи. Повсюду — чёрное озеро, и я тону в нём. Не за что уцепиться. Где моя рука? Не чувствую рук. Подо мной нет земли — только моя кровь, без дна, без опоры. Я — поплавок, мне хорошо. Я закрываю глаза. Нет… нельзя закрывать. Скребусь обо что-то, дышать тяжело. Не дышу вовсе — делаю вдох, и как будто тысячу лезвий вонзают. Лучше не дышать. Лучше закрыть глаза, ничего не слышать и не дышать. Во рту будто железо плавится, глотку сворачивает в три спирали. Кашлять не могу — нечем кашлять, не дышу. Рук не чувствую, но скребусь обо что-то. И оно забивается под ногти — ужасное чувство, — но пока держусь. Не тону. А так хочется. Открыть глаза — невозможно. Веки склеились намертво, не разлепить. Что это — липкое? На губах застывает, облупливается. Противно-тёплое, тягучее, желейное. Как пчела в меду. Хорошо, тепло, но озноб бьёт. Дрожу, ничего не слышу, не вижу, не чувствую. Хорошо… Кто я? Не помню. Не надо помнить… Пчела в меду… Хорошо, тепло… Последний вдох сделаю — и точно перестану дышать. Только сказать надо что-то, из глотки не лезет — глотка в три спирали свернулась, язык повязало. Имя какое-то. Чьё имя? Моё? Не помню. Имя. Очень ярко — глаза закрыты. Только вспомню — и всё. Только вспомню… *** Он выбежал, как ошпаренный, оттолкнув кого-то — он не запомнил, кого. Ему некогда было запоминать. Почему-то казалось, что у него вообще не осталось времени — вот сейчас оступится, упадёт, и случится что-то страшное. Земля под ногами бежала сама по себе, а он только ноги успевал переставлять, руками упираясь в так некстати подворачивающиеся углы. Кто-то потянулся к нему, окатив обеспокоенным взглядом, а он лишь крикнул: — Потом! Не сейчас! Он плохо понимал, что такое для него это «не сейчас». Он знал только то, что «сейчас» безнадёжно уходит, и он не может его остановить. — Отец? Он притормозил, запыхавшись, а потом непонимающе уставился на ребёнка — совсем ещё юного, почти такого же, как он когда-то. Белобрысого, с забавными шрамами на щеках, с недоверчивыми льдинками глаз — голубыми, небесными. Такими наивными. — Куда ты? Я думал, ты работать должен. Допоздна. Мама, кстати, хотела, чтобы ты зашёл сегодня пораньше, — холодно сказал он, оттягивая карманы ладонями и хмурясь. Какой он всё-таки несчастный, наверное. Его бы приласкать, обнять, взять за руку и сводить куда-нибудь. Может, так и сделать? Куда он так спешит? Нет никакого призрачного «там», есть только «здесь» и его сын — мальчишка, смотрящий на своего отца с немой мольбой во взгляде. — Мне нужно, — сказал он, неуклюже изогнув губы в какое-то подобие улыбки, склоняясь к хрупкому плечу и положив на него свою большую ладонь. — Оставляю всё на тебя. И ободряюще хлопнул по нему, тут же пустившись дальше. Маленькая ладонь потянулась за ним, заскрежетали зубы, послышались выкрики — обозлённые, ненавидяще-скрипящие. Наруто, перехватив ладонью перила, перепрыгнул через них, не давая себе ни секунды промедления. Если бы его остановили ещё раз и спросили, куда он бежит, он не ответил бы. Никуда. Ему некуда бежать. Ему давно уже некуда бежать. — Эй! — крикнули ему снова вслед. — Что за чёрт, кто покидает пост в такое время?! Наруто! — Шикамару! — махнул он рукой, не оборачиваясь. — Я на тебя рассчитываю! — и засмеялся, так наигранно, что у самого скулы свело. Сначала ему показалось, что он устаёт. Он так давно не бежал в подобном темпе — быстро и стремительно, — что тело попросту отвыкло от подобных нагрузок. Связки и мышцы были предельно напряжены. Ещё чуть-чуть — и они, казалось, разорвутся под кожей. Но он всё равно будет бежать. Что это был за сон? Такой ужасающе странный. Наруто как наяву мог снова увидеть: яркий свет, чёрное озеро, забитую под ногти землю. Ему так тяжело сейчас было думать — но он думал, отчаянно думал, размышлял, и голова гудела, прямо как во сне, и ноги гудели, сбиваясь в неудобной обуви в кровь. Маленькие камни забивались под подошву и ступни, царапали, резали грубую кожу, но мужчина не чувствовал этого. Бывало и похуже, говорил он себе в такие моменты. Всегда есть что-то хуже. Он вспоминал, как во сне не чувствовал рук и как тонул. И мозг, очнувшись, нервно составлял какие-то догадки, делал выводы. Нет, рассуждал он, что-то во сне Наруто всё-таки было не так: он ощущал, как под ногти правой руки забивается грязь, как она неприятно давит. Он чувствовал её. А вторую руку он не то что не чувствовал — её просто не было. Когда он проснулся, он сразу понял, почему: Саске, ему снился Саске. Деревня шумела перед ним нескончаемыми потоками людей, и улицы казались руслом горной реки — зайдёшь в неё и утонешь, пропадёшь, останешься там навсегда. Многие опытные, заядлые шиноби, однажды ступив туда, становились частью потока — и никаким прутом их оттуда потом нельзя было вытащить. Наруто боялся этого больше всего — однажды войти в спокойную, размеренную жизнь и забыть, что это значит — быть тем, кто всегда идёт на риск. У кого нет ни дома, ни четырёх стен — есть только маячащая впереди призрачная цель, дотянуться до которой — это дело всей жизни и смерти. Наруто дотянулся до цели. И что теперь — всё, что ли? Умирать? Он яростно свернул, оттолкнувшись ногами от земли к высокой крыше, устланной — как чешуёй — черепицей. Она заходила под ногами, потревоженная, но мужчина уже не слышал ни гама оживлённой улицы, ни грохота черепицы под ногами, ни даже собственные сумбурные мысли. Он весь сейчас был — оголённый страх того, что он может не успеть. Через какие-то — долгие или короткие — мгновения Наруто уже бежал по широкой грунтовой дороге, а затем — по мягкой, шелестящей иссушённой листвой земле, то и дело цепляя плечом какой-нибудь попадающийся на пути шершавый ствол. Ну, и что у него была за цель? Добиться мира во всём мире? О, нет, это слишком высокопарная и размытая цель! Разве стремился он к миру? Мира хотят только те пройдохи, которые никогда не держали в руках настоящего холодного оружия, никогда не видели поля брани и настоящих битв. А те, кто хотя бы раз, хоть одним глазом наблюдали за этим — те знали, что никогда не будут довольны домашним уютом и скучной семейной жизнью. Саске был таким. Чёртов Учиха был таким! Наруто ударил кулаком по стволу — и тот склонился, поражённый его рукой, такой слабый перед гневом человека, называемого отцом целой Великой страны. К этому, кажется, стремился Наруто? Он же так мечтал стать Хокаге! Спал и видел себя таким величественным и сильным, возвышающимся над всеми, доказавшим, кто он есть на самом деле. И к чему он пришёл? — К чему, а?! — крикнул мужчина, а затем ухватился за ветку, перепрыгивая мельтешащие кусты. Он увяз в потоке отсеревших, обесцвеченных будней, превратившись в одну из тех голов, высеченных на скале, и ощущая каждый день, будто навсегда остался там — на самой вершине, а вот это маленькое тело, вот эти маленькие руки, которые держат тысячи ненужных бумаг, — это просто однажды сброшенная им кожа, пустая оболочка. Уже нет ничего, что бы хотелось защищать. Но он вынужден это делать. Он был вынужден это делать, пока ему не приснился этот сон. Теперь Наруто точно знал, чего он хотел. Чего он хотел всегда. — Саске! — крикнул он, слыша в ответ свой голос, повторенный в тысячный раз. — Придурок, я прикончу тебя, если ты всё ещё жив! Наруто уже не ощущал времени, но всё ещё боялся, что оно безнадёжно упущено. Он замедлялся — и снова начинал бежать всё быстрее и яростнее, отмахиваясь от веток, как от мух. Солнце клонилось к закату, безразличное к его поискам, но он всё равно не видел его: кроны деревьев так близко стояли друг к другу, что лучи едва ли доходили до самой земли. А потому было прохладно и полусумрачно — глаза уставали. Но почему-то мужчина чувствовал, что он уже близко. Лёгкие кололи в груди, как будто раскалённые до предела. Наруто остановился на середине небольшой опушки, быстро осматриваясь, и снова побежал дальше, но споткнулся и едва не растянулся рядом с поваленным старым стволом, успев удержать равновесие. Ругнувшись, он выпрямился, отчаянно закрывая ладонями лицо и проводя по нему, будто пытаясь содрать кожу. Кожа действительно стесняла его. Его стесняла плоть — устающая, тяжёлая, уязвимая. Медленно опустившись на колени, он делал рваные и очень большие глотки воздуха, будто ему экстренно нужно было наполнить их. Будто вот-вот он утонет. Закрыв глаза, мужчина опустил руку, коснувшись опавших листьев, сжав их в ладони и поднеся её к носу. Вдохнул запах леса — такой чистый, девственно-непорочный, свежий. Живой. А потом он нахмурился — в глаза ударил настолько яркий свет, что он еле смог разлепить веки, чтобы посмотреть, в чём дело. Прямо на него смотрели лучи закатного солнца. Соскочив и отбросив листву, он побежал навстречу им. Когда последний лист опустился на землю, он уже, позабыв об усталости и саднящих ощущениях во всём теле, прорывался сквозь колючие кустарники, как будто от этого зависела его жизнь. И когда он, наконец, выбрался из их зелёного плена, то упал на колени перед распластавшимся на земле телом. Его охватила паника и ужасающая своей силой нежность — ему хотелось прикоснуться к бледной, почти синей коже кончиками пальцев и тут же яростно сжать её, пытаясь растормошить, казалось, бездыханного человека. — Саске… — тихо позвал Наруто, склоняясь ниже и ухватившись за его плечо. В ответ он услышал стон — не слабый, дрожащий или предсмертный, как он думал сначала, а раздражённый и отчаянный. Цепкая рука впилась в его предплечье, спёкшиеся губы почти приказали: — Воды. И Наруто почувствовал, как какой-то винтик внутри него, лязгнув, сходит со своей резьбы. Он успокоился — мгновенно и просто. Не осталось ни страха, ни паники, ни наивной нежности. Только что-то неприятно давило на лёгкие, как будто теперь пытаясь вытолкнуть воздух, скопившийся в них, обратно. Не медля и не раздумывая, мужчина выхватил флягу из-за пояса и, быстро сорвав крышку, поднёс к тонким губам. Он пил. Саске пил. Вода стекала по обеим сторонам от его губ, смешиваясь с алыми потёками, становясь розоватыми ручейками. Наруто поймал себя на безрассудной мысли, что ему хочется склониться и слизнуть их, но не двигался, придерживая Саске за плечи одной рукой. Теперь он видел: его старый товарищ действительно был на грани смерти: кровь насквозь пропитала его одежду на животе. Он дышал рывками, урывками, и иногда морщился, когда становилось больно; пил — и, бывало, закашливался, сплёвывая кровь и сводя свои тёмные брови вместе. Ткнув флягой в грудь Наруто, он обессиленно закрыл глаза, снова бросив: — Надо перевязать. — Да, — только и сказал Узумаки, поднимаясь — и поднимая Саске на руки. — Дьявол! — прошипел тот, чувствуя, как боль снова расползается по телу чуть ли не до потери сознания, машинально сжался, хватаясь ладонью за рану, простонал, а затем яростно посмотрел на блондина. — Совсем с ума сошёл? — И спасибо не скажешь? — улыбнулся тот, не сводя взгляда с мужчины, оказывается, такого же уязвимого, как и он сам. Даже больше. Уязвлённого. Подбитого. Наруто бы назвал его полуживым, но он не выглядел таковым. По крайней мере, в понимании Наруто полуживые не должны ругаться и так крепко вжиматься в его грудь. Полуживые не могут быть такими тёплыми — и своими. Он не стал ждать, пока Учиха ответит. Он знал, что он попросту ничего не станет отвечать. — Как ты нашёл меня? — спросил он холодно, когда Наруто, перехватив его крепко и надёжно, шёл между стволами старых деревьев, ища глазами место, где можно остановиться. Уже стемнело. Ветки, отягчённые пышной листвой, клонились книзу. Наруто шёл под ними, признавая, как приятно ощущать шёлк листвы на своих щеках. И ему искренне хотелось, чтобы Саске тоже почувствовал это, — но мужчина тут же вспоминал, какую боль испытывает человек у него на руках. — Не знаю, — наконец честно ответил он, и они оба снова замолчали. Саске закрыл глаза, всё ещё вздрагивая при каждом неаккуратном движении Наруто, а последний изо всех сил старался не идти — плыть, представляя себя кораблём. Это не помогало. Неприятное чувство росло внутри безобразной кляксой, и мужчина сжимал губы в жёсткую линию, чтобы не выдать его. Он нашёл пещеру — сырую, поросшую в каких-то местах мхом и лишайником, но в ней воздух не казался холодным и пронизывающим до каждой, пусть даже самой маленькой, косточки. Опустившись на одно колено, он аккуратно помог Саске расположиться на земле — не такой мягкой, как в лесу, а твёрдой, устойчивой. Тот только цыкнул от боли — и не издал больше ни звука, стойко прижимая к ране ткань, врученную ему блондином перед тем, как они пустились на поиски их нового пристанища. Ткань отсырела, напиталась красным и пахучим, и Наруто — жестом, не терпящим возражений, — отвёл руку брюнета от раны, отобрав у него кусок бесполезной теперь тряпки. Учиха запротестовал, когда тот ухватился за его воротник. — Что ты, чёрт возьми, делаешь?! — Замолчи, — грубо ответил Наруто и рванул ткань. Она затрещала под его пальцами, но разошлась почти без сопротивлений, открывая ему неприятную на вид, рваную, лениво кровоточащую рану. Выглядело так, будто в нём очень усердно и долго ковыряли большим ржавым крюком. Да, именно так оно и смотрелось: неуклюжее, неровное, не сильно глубокое отверстие в животе, пузырящееся каждый раз, когда Саске делал вдох. Наруто замер, чувствуя, как сжимает в ладонях худые бока брюнета — и в его памяти оживали давно забытые, такие яркие воспоминания. Он продолжал чувствовать, как тот вздрагивает — не столько от боли, сколько рефлекторно, хмурясь и пытаясь всмотреться в своего спасителя. Абсолютно холодным, неблагодарным, ненавидящим взглядом. А потом вздрагивает ещё и ещё – от приятных тёплых волн, расходящихся по телу, от лёгкой вибрации, от приятных ощущений жизни и силы в жилах. Наруто наблюдал, как Саске закрыл на мгновение глаза, судорожно выдыхая, а потом вновь распахнул их, ухватившись пальцами правой руки за рукав блондина и скрежетнув зубами. Золотистая аура окружила его — так же, как до этого окружала Наруто, обволакивая, охраняя от холода. Рана на его животе тихо зашипела, боль тонкими иголками начала покалывать края и внутренности, так, будто его штопали аккуратными, маленькими стежками десятки невидимых рук. — Режим чакры Девятихвостого? — севшим голосом спросил он, не скрывая своего неудовольствия. — Зачем? — Лежи и молчи, — сведя светлые брови, ответил Наруто, не поднимая глаз. — Хватит, — Саске схватил руку мужчины, держащую его за бок, и резко убрал от себя. У него ещё были силы — Наруто почувствовал это, но стоило брюнету потянуться ко второй руке, как он тут же, грубо откинутый на землю толчком в плечо, снова был заключён в тиски. — Т-ты… — запнулся тот от неожиданности и глухой боли в лопатках и спине. Снова рывком поднявшись, игнорируя пульсирующую боль, он схватился за грудки Наруто, притянув его к себе ближе, и спросил — холодно, угрожающе: — Чего ты добиваешься? Наруто не ответил — какой глупый вопрос, подумал он. Мужчина только поднял свои глаза, наполненные гневом и обидой, а затем пригвоздил Саске обратно к земле вместе с его назойливой рукой. Началась борьба — и не столько даже борьба, сколько неуклюжее ворочение одного и натиск другого. Саске был слаб и почти не чувствовал своих конечностей, но его рывки всё равно были точны и отчаянны. Наруто выругался, когда тот больно пнул его в бок. Учиха чувствовал себя ужасно под этой аурой. Она лечила его — да, было тепло — да, но с каждой секундой появлялось ощущение чего-то чужого внутри себя — желанного, но чужого. Он осязал, будто тысячи едва заметных разрядов, пущенных почти одновременно, «распарывают» ему кожу. Возможно, он бредил, но понимал: он становится всё слабее и слабее, когда руки, удерживающие его, только набираются сил. — Прекрати! — наконец прикрикнул блондин, потеряв равновесие и едва не упав на бок. Золотистая аура, так бережно окутывавшая его и Саске, растаяла в темноте, будто её и не было — тогда брюнет выдохнул, вновь смыкая веки, но Узумаки, чувствуя, как вскипает кровь, лишь сильнее разозлился на него и его реакцию. — Идиот, сумасбродный болван! Кто из нас ещё последний тупица?! Я лечу тебя, лечу! — Просто перевяжи! — ответил Саске тем же тоном, а потом громко застонал и зажмурился, машинально потянув руку к ране, и Наруто в который раз остановил его, заломив руку над головой. Приблизился — быстро, очень быстро — и прохрипел, подрагивая от злости: — Ещё раз — и ты вообще останешься без рук. Учиха замолчал, поражённый его словами. Не испугался — страха не было в его глазах. Они были так темны, что даже вечерняя темень вокруг них не могла поглотить эту черноту. Это скорее они поглощали всё кругом. И Наруто. Наруто тоже чувствовал, как медленно поглощается ими. А затем, резко закрыв глаза Саске ладонью и вжав его голову в землю, впился грубым поцелуем в его губы. Он не столько даже целовал его, сколько терзал и кусал, вымещая на губах злость — ненависть, бурлящую в нём оглушающим потоком. Саске дёрнулся — и снова простонал, но стон его утонул в губах блондина. Он ожесточённо слизывал кровь и не давал брюнету сделать ни одного вдоха, пока тот, даже ослабев, не пнул его вновь. Наруто сначала рассмеялся, а потом отпустил на мгновение руку Учихи — и тут же почувствовал ожесточённый удар, чуть было не отбросивший его. Челюсть неприятно щёлкнула. Ещё чуть-чуть, и кулак Саске выбил бы её из сустава. Но он не смог. Рыкнув, Наруто приподнялся, стаскивая с себя белый плащ, символизировавший его власть и ранг. Каге, валяющийся в грязи и борющийся с человеком для того, чтобы спасти ему жизнь. — Забавная ситуация, — сказал он, чувствуя, как между зубами скрипит песок, и кинул плащ на землю. Схватил Саске, снова начав борьбу, а затем завалил того поверх плаща, вытягивая из-под его спины остатки его разорванной одежды. Мышцы Учихи были болезненно напряжены, но он едва мог ощущать их — тело так ломило, что он в итоге терял какую-либо чувствительность, порой думая, что вот-вот отключится. И, в конце концов сдавшись, он улёгся на плащ лопатками, откидывая голову и пытаясь тяжело отдышаться. Губы всё ещё ныли, и почему-то их незначительная боль на какой-то момент смогла перекрыть ту — назойливую, немного побледневшую после потуг блондина. Что ж, про себя признал Саске, скривив губы, есть от этого хоть какой-то толк. Он лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь своей слабостью и ощущением ускользающего сознания, пока Наруто, почти не издавая звуков, что-то делал — слава богу, пока не с ним. Саске требовательно молился — не известно кому, — чтобы это закончилось, и он очнулся там — опять в лесу, в луже своей крови, почти мёртвый, почти. Чтобы не было ни рук этих, ни губ, ни дыхания, ни терпкого от гнева голоса. Как же его завело, когда он увидел в глазах Наруто холодную ненависть, граничащую с нежностью, и он собственными руками захотел до конца выжать из них остатки трепетного чувства — как не смог, спустя столько лет, сделать это с собой. Наруто что-то пробормотал, и брюнет лениво разлепил веки, уставившись на него. Он сидел совсем рядом — взъерошенный, покрасневший, с горящим взглядом. Он выглядел трогательно, и Учиха ненавидел его только за это. Только за то, что он заставляет его снова вспоминать. Поднеся правое запястье ко рту, Наруто резко рванул зубами бинты, и они, медленно отслаиваясь один от другого, начали распускаться, красиво играя на редком дыхании Саске, едва доходящего до них. Он наблюдал и не понимал, что делает этот проклятущий идиот. Плоть, находящаяся под ними, была изуродована и отвратительна. Учиха еле сдержался, чтобы не прикоснуться к ней своими губами, стискивая зубы и отворачиваясь. — Нет, смотри, — зло сказал Наруто, — смотри, Саске. Ты слишком часто отворачивался от меня. Больше этого не будет. И он резко повернул одной ладонью голову Учихи к себе, коснувшись губами его скулы. Саске дёрнулся, пытаясь оттолкнуть его от себя, но тут же почувствовал пронзительную боль в области живота — мужчина надавил на подлеченную рану второй ладонью, в которой до побеления костяшек пальцев сжимал собственные бинты. Саске почувствовал, как его забила мелкая дрожь, как сознание, снова грозясь ускользнуть, ухнуло у него в ушах, оглушая. Но руки, настойчивые, тёплые и большие, вернули его обратно, выдернули из темноты, начав блуждать по его телу нежно — и одновременно грубо, пока Саске не почувствовал, как его живот стягивает что-то тугое и шершавое. — Нет… — слабо сказал он, а затем, очнувшись, даже попытался приподняться, но упал обратно, потеряв равновесие и испуганно уставившись на то, как Наруто перебинтовывает его тем, что совсем недавно было на его руке. — Идиот! Ты вызовешь заражение! — Не бойся, — почти нежно сказал Наруто, заканчивая и приближаясь к лицу Саске. Брови его были нахмурены — он выглядел пугающе и интригующе. И Саске не знал, чего от него ждать. — Не бойся, — повторил он, прикасаясь губами к уху брюнета, крепко стискивая его плечо и надавливая на него, — идиотизм не передаётся через кровь. — Я убью тебя, — тихо сказал брюнет. — Да… — Наруто помолчал, и Саске вздрогнул, когда он закончил: — убей. Его губы прикасались к нему нежно, почти невесомо и ласково, когда руки — требовательно, нетерпеливо. Пальцы блуждали по его телу — и совсем не так, как того помнил брюнет. Он закусывал губы, постанывая от боли, когда ладони снова ложились на его живот, но сам практически ничего не предпринимал. Под его ухом снова продолжили говорить: — Ты всегда убегал от меня. Больше я тебе этого не позволю. Пусть мне придётся держать тебя крепко, — его пальцы, петляя, огладили намечающийся рубец наскоро затянувшейся раны, нашли приятную наощупь дорожку из едва заметного тёмного пушка, ведущую книзу. — Пусть. Значит, я сожму тебя так, чтобы затрещали твои позвонки, — Саске вздрогнул, когда большая ладонь легла на низ его живота, пальцы, отгибая податливую ткань, проникли под неё. Медленно и испытующе. Наруто всё продолжал говорить: — Я переломаю тебе конечности, если придётся, но больше тебя не отпущу. Больше нет. Учиха вздрогнул ещё раз — на этот раз ощутимее, и Наруто прикрыл глаза, но тут же почувствовал, как сильные пальцы вцепились ему в волосы, требовательно оттягивая назад. Саске дрожал — но не потому, что ему было приятно. Он смеялся. Напряжённо — но смеялся. Наруто застыл, нахмурившись. — Это ты, — ослеплённый яростью, выплюнул Саске, чуть не столкнувшись с Наруто лбом, — это ты отказался от всего, что так было дорого тебе. Твои принципы, которые ты так ревностно охранял — где они, а? — он почти касался губами губ блондина, и тот едва держался, чтобы не заткнуть его. — В чью задницу ты их засунул на этот раз? Наруто терпеливо закрыл глаза, а потом улыбнулся — искренне и мягко. — Ты как всегда… в самые важные моменты болтаешь всякую ерунду, теме, — сказал он, двинувшись вперёд и прикоснувшись губами к сухо сжатым губам Саске. Потом сказал тише, позволяя ему читать по одним движениям тёплых губ: — Если бы ты не отвечал мне взаимностью, то я давно уже был бы мёртв. Уж на это, — и он запустил, подобно брюнету, пальцы в его волосы, но не сжал их, — у тебя хватило бы сил. Саске приоткрыл губы, чтобы ответить — и Наруто ждал, когда он сделает это, заглядывая в его чёрные, антрацитовые зрачки.Он ждал, когда оплавится едкий лёд его взгляда, как разойдутся тёмные брови и опустятся уголки губ. Ждал, пока пушистые ресницы вздрогнут — один раз, не больше. Ждал, когда он ответит, — покорно, позволяя Саске сделать в этот момент всё, что он захочет. Хотя и знал, что он ничего не станет отвечать. И когда Саске закрыл глаза, лениво усмехнувшись и ослабив хватку в светлых, немного жёстких наощупь волосах блондина, Наруто больше не стал ждать. Он вспоминал, впиваясь в губы Саске своими, как это было тогда — в самый первый, самый неловкий раз. Они тоже подрались, они были ужасно измотаны и злы, но смех распирал им лёгкие. Они лежали, совсем без сил, посреди высокой травы и смотрели в небо. Тогда Саске впервые сказал какую-то глупость, так тронувшую Наруто. «Мы как полюса, — говорил он в своей насмешливой, слегка надменной манере, — такие разные». Потом он долго молчал, прощупывая своё левое плечо, и, когда Наруто сморило, добавил: «Нас всегда будет тянуть друг другу, но мы никогда не сможем быть вместе». — Усуратонкачи, — прошептал Саске и шумно вздохнул, заметив, как вновь оживают тёплые ладони на его теле. Он чувствовал каждой клеточкой, как оно всё ещё продолжает ныть — от усталости, боли и холода. Но каждое новое прикосновение позволяло отойти от этих ощущений. Он был зол — и не знал, на кого точно — на себя или на этого идиота, но злость мешалась с вожделением, похотью и каким-то другим, давно оставленным чувством. Чувством, которое сейчас сосредоточилось на дорожке поцелуев и переплетениях пальцев, на вздохах и нетерпеливых движениях. Они скучали — оба, и каждый по-своему боялся это признать. Руки Наруто были теперь сильнее и грубее. Раньше он был робок, затем — ласков и осторожен. Теперь — Саске был уверен — блондин не боялся делать то, чего он действительно хочет. — Я хочу тебя, Саске, — прошептал он, приоткрыв рот и обводя кончиком языка чувствительные ключицы, мягкую и уязвимую ярёмную впадину. — Я догадался, — выдохнул Учиха. Его рука, блуждающая где-то под складками одежд Саске, была ужасно медлительной и будто бы неуклюжей. Она дразнила, специально не доходя пару миллиметров, и брюнет двигался навстречу ей, каждый раз досадливо сжимая губы, когда она вновь ускользала от него. Они оба двигались в эти моменты как единый организм, тело Узумаки стремилось повторить каждый изгиб бледного тела Саске, вжимаясь в него, но так, чтобы не причинить большей боли. Брюнет не мог сосредоточиться на чём-то одном: Наруто было много, и он был везде. Его губы целовали его в самых чувствительных и самых недоступных для других местах. Левая рука блуждала по телу, нетерпеливо поглаживая или, наоборот, аккуратно лаская побагровевшие от прежних тисков места — да так трепетно, будто извиняясь за каждое лишнее давление, когда-либо применённое в отношении него. Другая же рука — и Саске это жутко раздражало — игралась с ним, как с мальчишкой, а потому он цеплялся рукой за напряжённые мышцы на плече Наруто, каждый раз соскальзывая пальцами на его спину, шипел сквозь зубы проклятия и угрозы, немало этим забавляя блондина. Ощущение неровной, шершавой поверхности его правой руки сводило с ума; казалось, стоило Наруто коснуться хотя бы раз напряжённого члена Саске — и он бы кончил от одного только осязания шероховатой плоти. В какой-то момент Саске ощутил, как остался абсолютно незащищённым: холодный воздух лизнул его плоть, одновременно приятно остужая её и помогая собраться с мыслями. Спина Наруто напряглась сильнее, руки покинули тело Саске, заставляя приоткрыть глаза, но блондин, заметив это, лишь коснулся поцелуем каждого из приоткрывающегося века, прошептав: — Не нужно… осязай меня своим телом. Саске задрожал, задышав глубже и изогнув губы в усмешку. Он вырос, подумал он, чёрт подери, а мы ведь уже давно совсем не мальчишки. Мы уже не те дети, что бегали друг за другом и хватались за любую возможность высказать всё, что мы думаем. Теперь мы говорим реже и чаще молчим. Теперь мы привыкли выражаться иначе. И он со стоном толкнулся, ощутив на чувствительной головке влажное и необычайно тёплое кольцо губ. Своей рукой он сначала потянулся туда же, но осёкся, почувствовав на ней предостерегающие пальцы. Быстро одёрнул её и, выругавшись, закрыл ею своё лицо, нетерпеливо сжимая пальцы. Он не хотел, чтобы Наруто видел выражение его лица. Не хотел, чтобы он лишний раз был доволен собой. Но Наруто не нужно было его видеть, чтобы ощущать, как Саске возбуждён. И он ликующе, давая и брюнету ощутить вкус его победы, провёл языком вдоль подрагивающей, напряжённой плоти. Тогда у обоих окончательно помутилось в рассудке. Они никогда не были терпеливы: пусть Наруто всегда поначалу пытался быть нежным и ласковым, но потом и у него в конце концов срывало крышу. А Саске никогда и не скрывал того, что не любит тянуть. Его тело горело, когда Наруто прикасался к нему, оставляя белые пятна после своих пальцев. Он подавался навстречу — и тут же вжимался обратно в согретый его теплом плащ. Губы сохли — он проводил по ним кончиком языка, демонстративно, точно зная, что Наруто наблюдает за ним. И Наруто повторял за Саске каждое движение его языка. Это было мучительно и сладко. Саске не таял — он будто бы становился натянутой пружиной, которую затягивали всё больше и больше. И Саске так хотелось, чтобы эта пружина наконец лопнула. Но Наруто никогда не делал ошибок. Он поглаживал член пальцами — гораздо медленнее, чем работал языком, спускал их ниже, ниже… Потом снова поднимал вверх, заставляя Саске шипеть от ярости и возбуждения. Его вторая ладонь, оглаживающая плоский, впалый живот, испускала едва заметную золотистую ауру… Наруто не оставлял ни миллиметра без своего внимания, и он делал это с таким удовольствием и самоотдачей — чёрт подери, думал Саске, как ему хватает терпения! — что просто не оставлял брюнету ни шанса на отступление. Поздно было отступать. Сквозь захлёстывающие его ощущения, Саске чувствовал, как уже подрагивают пальцы у Наруто, как он перестаёт замечать, какую силу прикладывает к ласкам, как он задыхается, всё чаще отстраняясь от измученной головки плоти, — и радовался, что Наруто так же, как и он, слишком истосковался по всему этому, чтобы затягивать такую мучительную прелюдию. — Дай мне кончить, — сказал — приказал Учиха, не узнавая своего охрипшего голоса, а Наруто, враз преодолев расстояние до его лица, обжёг горячим дыханием спёкшиеся губы, бесстыдно осмотрел их, а затем убрал руку от лица Саске, заглядывая прямо в его глаза и кончиком языка обводя ободок белоснежных зубов с самодовольной усмешкой. — Не раньше, чем кончу я, — ответил он, когда брюнет задохнулся, снова зажмуривая глаза. Его руки, такие уверенные в себе, удерживали Саске — властно, с той самой жёсткой ноткой, но Учиха никогда не поддавался этому, всё равно оставаясь строптивым и неподатливым. Наруто это нравилось. Поначалу его это пугало — теперь он не знал, что делал бы без этого свойства своего любовника. Любовник, подумал он. — Любовник, — смаковал вслух, проведя языком влажную дорожку от самого подбородка Саске, затем затерявшись между его губ. Его рука снова скользнула вниз, разводя колени брюнета; тот, хмыкнув, распахнул глаза и медленно, с вызовом, провёл ребром ступни по разгорячённому бедру блондина. Теперь задохнулся он, резко качнувшись вперёд и сжав Саске в руках ещё сильнее. Они двигались почти одновременно, но кто-то каждый раз оказывался нетерпеливее, чем другой. Они оба хватали друг друга за волосы: Наруто — чтобы провести языком по напрягшемуся, едва вздрагивающему адамову яблоку Саске; Саске — чтобы поддразнить Наруто, не давая поцеловать себя. Саске задыхался, уже не беспокоясь о том, какой чёртов спектр эмоций проносится на его лице. Наруто, собирая губами каждую чёрточку его напряжённой мимики, и подавно не переживал о том, как выглядит со стороны. Ткань белого — хотя вряд ли его теперь можно было назвать белым — плаща под Саске собралась, сбилась, и иногда он лопатками ощущал холодную, твёрдую землю, но руки Наруто каждый раз приподнимали его, притягивая ближе к себе, и тогда он двигался яростнее и быстрее, быстрее, не давая Саске и задуматься о том, что они всё ещё в сырой, тёмной пещере посреди ночного холодного леса. Его рука, иногда спускающаяся вниз, к розоватому рубцу на втянутом от напряжения животе, всё ещё испускала не всегда ровную, но золотистую ауру. И блондин усмехался, покусывая чувствительное, горячее ухо. В какой-то момент он замедлился, напрягаясь и лбом вжимаясь в левое плечо Саске — всё ещё чувствительное, и брюнет вздрогнул, но лишь на мгновение, крепко обнимая Наруто за шею и сильнее прижимая к себе. — Ты говорил, что больше не отпустишь меня, — сказал он, срываясь на шёпот и нервно облизывая губы. Повернул голову, тревожа взмокшие светлые пряди своим дыханием, зарылся в них носом, а потом прошептал ещё тише: — Вот и не отпускай. Он почувствовал, как ещё сильнее напряглись под его рукой мышцы, как напрягся, словно и сам был пружиной, Наруто. А потом ощутил, как, рвано дёрнувшись в последние разы, тот кончил, совсем не сдерживая своих стонов. И тогда он сам, хоть и хотел — назло Наруто — намного дольше сдержаться, ощутил волну приятных судорог и машинально отпустил Наруто, чтобы сунуть ладонь между ними, прямо туда, где липкая, вязкая жидкость испачкала горячую кожу Узумаки, покрывшуюся мелкими мурашками. Он размазал её — медленно, тщательно втирая её и усмехаясь в светлые прядки волос. Он так много хотел сейчас сказать. Но промолчал. Как всегда — промолчал, закрывая глаза, откидывая голову и блаженно морщась в последнем движении, чтобы почувствовать, как то же вязкое и тёплое стекает по его бедру. — Саске, — прошептал Наруто, сильнее зарываясь носом в основание бледной шеи, сжимая его в руках так трепетно и так сильно одновременно, что Саске усмехнулся больше, вновь обнимая в ответ. — Саске, Саске, Саске… — Ты совсем не изменился, — сказал он. — Ты тоже, — тем же шёпотом ответил блондин. Саске задумался, сводя вместе и снова разводя прилипающие раз за разом друг к другу пальцы. Они оба замолчали, боясь спугнуть нашедшее на них наваждение. Брюнет не ощущал прежней острой боли и понемногу догадывался, кто был тому причиной. Однако не стал возражать и возмущаться. — Эй, — тихо позвал он. — М? — Наруто пошевелился, пальцами играясь с кончиками волос Саске. Он любил так делать — когда он спит особенно, наивно полагая, будто Саске этого совсем не замечает. — Когда я лежал там, в лесу, я знал, что умру, — спокойно сказал брюнет. — Мне оставалось немного. — Я знаю. — Я рад, что ты пришёл. — Тшш… Давай отдохнём, — Наруто отстранился, придерживая Саске и поправляя плащ. Но брюнет остановил его, посмотрев прямо в глаза, и Узумаки застыл, разглядывая его лицо. — Что такое? — Я звал тебя, Наруто, — едва дрогнувшим голосом прошептал Саске, а затем улыбнулся — искренне, тепло и по-особенному. — Я так отчаянно звал тебя, что, проваливаясь в беспамятство, помнил только твоё имя. И, когда ты пришёл, мне показалось, будто ты ненастоящий. Я так ненавижу тебя… Наруто молчал, чувствуя, как дрожат у него пальцы. Он ничего не ответил, укладываясь вместе с Саске на свой плащ — так, чтобы он занимал больше пространства едва сохранившей их тепло ткани. Лес спал, совсем не обращая на них внимания. Из пещеры не видно было ни луны, ни звёзд. Скорее всего, было где-то около полуночи или часа — небо было затянуто плотными тучами, потому было по-особенному темно. По-настоящему. — Наруто, — тихо позвал Саске, рассматривая небо, которого совсем не видел. — М? — Я люблю тебя, — одними губами сказал он и закрыл глаза, улыбаясь. Пусть этот болван думает, что он снова ему не ответил. Он ведь никогда не отвечает ему. Никогда. А затем, размышляя о чём-то своём, Саске медленно погрузился в давно желанный и необходимый ему здоровый сон. Гораздо быстрее, чем планировал. Ему ничего не снилось — кроме рук, укрывших его от холода и мути. Наруто лежал тихо, прислушиваясь к размеренному дыханию мужчины, наполнившему собой такую уютную теперь пещеру. Он подумал, что стоит развести костёр — чтобы не замёрзнуть. И много чего стоит ещё сделать… немного позже. Позже. Он сжимал в своих руках Саске аккуратно, будто впервые побоявшись его раздавить, а потом сказал, играясь кончиками пальцев с иссиня-чёрной прядкой волос: — Я тоже люблю тебя, Саске. Я тоже, — и медленно коснулся её губами.