Падение

Она была похожа на Марию. Это первое, о чём он подумал, когда впервые увидел ту девушку. Тонкая, гибкая словно осина, с необыкновенными голубыми глазами и золотыми кудрями, она была вся словно соткана из света. Она должна была быть святой, и он просто не понимал, почему она ей не является. Он бы сам, собственноручно вложил в её маленькие ладошки истинный свет, но тогда бы о ней пришлось рассказать. Тогда бы на неё смотрели другие, тогда бы она перестала быть только его. А ему хотелось спрятать её от всего мира и просто любоваться, так красива она была и так проста в этой своей красоте. Он встретил её в лесу, у реки. С корзиной, полной спелых ягод, она устроилась на берегу и тихо пела какую-то старую песню. Голос её вился соловьиной трелью среди ветвей деревьев, сплетался с ветром и таял, растворялся в нём без следа. Навещая старого больного пророка, время которого быстро утекало, он был совсем недалеко, и хитрый ветер донёс до него обрывки той песни. Что-то затрепетало в груди, натянулась невидимая струна, и он двинулся на этот дивный зов, пока не увидел девушку на берегу реки. Она сидела в окружении зелёной травы, пела свою песню, а тонкие пальцы ловко плели венок из растущих поблизости цветов. И была эта картина такой умиротворённой и приятной глазу, что он наблюдал за ней, потеряв всякий счёт времени. И лишь услышав зов Габриэля, поспешил уйти, бросая на девушку последний взгляд. И увидел, как она поднялась, замолчала и ловко бросила в воду готовый венок. Бурный поток подхватил цветы и понёс прочь, а когда он посмотрел снова на берег, там уже не было никого. С тех пор он всегда приходил к этой реке и всегда встречал её. Время для него навеки остановилось, но не для неё, и он видел, как она цвела, распускалась как цветок, становилась краше от встречи к встрече. И он знал, что однажды этому цветению придёт конец. Однажды он придёт, и будет долго ждать её на берегу реки, но не выйдет к нему больше девушка, так похожая на Марию. И стоило только об этом подумать, как боль наполнила всё его сердце. Впервые в жизни он возжелал нечто запретное, то, что не позволено было желать великому архангелу. То, что было губительно для его света и для его веры. То, что могло повлечь за собой непоправимое. И это было началом. И это было концом.

Она прекрасна с солнцем в кудрях Оттенка тёплого янтаря, С очами лани, Она плетёт в высоких горах, В полях широких, синих лесах, Волшебный танец. И ты танцуешь, душа моя, А мир от мёда и солнца пьян, А я стократно. Как будто дню скончания нет И не угаснет солнечный свет Зарёй закатной. (Айрэ и Саруман — Несса)

— Только не говори, что ты снова ходил туда, — Габриэль хмуро взглянул на стоящего перед ним Микаэля, и тот звонко рассмеялся. В глазах его заискрился какой-то особенный свет, дарованный лишь этому архангелу, и темноволосый мужчина против воли своей улыбнулся и качнул головой. — Она только лишь человек. — Она всё! Микаэль хитро улыбнулся, окинул взглядом большой светлый зал и снова посмотрел на того, кто вечно был рядом с ним. — Ты бы слышал, какие песни она поёт! А как говорит! А как смотрит… — архангел замер, словно увидел её прямо перед собой и с улыбкой покачал головой. — Такой как она больше нет, Габриэль. Прошу, не сердись! — Я не сержусь. Но неужели ты не понимаешь, что время её скоротечно? Однажды она состарится и умрёт, и я открою для неё врата Рая, если она будет того достойна. — Да нет во всём мире более никого достойнее неё! Микаэль вскинул голову, рассматривая расписной потолок Небесной Обители и вспоминая, как улыбалась она, как протягивала ему руки. Как тонки были её маленькие пальчики и запястья, как тонка была вся она и как, о Отец, красива. Разве есть во всём мире, во всех мирах нечто сравнимое с ней? Нет и быть не может! — Я пойду к ней, Габриэль. Я пойду, она ждёт меня. Светловолосый архангел улыбнулся, став совсем похожим на мальчишку, и побежал прочь, а Габриэль остался стоять и смотреть ему вслед. И нечто горькое коснулось его сердца. Он должен был остановить Микаэля уже давно, заставить одуматься, но всё тянул и тянул с этим, видя, каким счастливым и радостным становится великий архангел только при одном упоминании той девушки. Он должен был это пресечь, но не мог и бесконечно себя винил за это. Как дорого обойдётся его бездействие? Время летело вперёд не щадя никого, и сердце Габриэля всё больше наполнялось странной тревогой. Всё чаще стал пропадать на земле Микаэль, всё больше он говорил о той девушке, смеялся, танцевал и сиял, но было во всём этом нечто тяжёлое. Словно беда нависла над ними и ждала своего часа, незаметная для глаза, но ощутимая для сердца. И вот пришёл час, когда она обрушилась на них. Микаэль стоял перед ним и был сам на себя не похож. Не мог Габриэль узнать в этих потемневших глазах, в этой злой, горькой усмешке того мальчишку, что был мил его сердцу и так дорог. Не было более во всём нём той лёгкости и того особенного света, словно само солнце померкло в один миг. — За что, Габриэль? — голос его, тонкий и дрожащий, словно молил всё исправить. Помочь, уберечь, но как бы не был велик архангел, как бы силён он не был, всему был предел. — Зачем они так? И Микаэль плакал, как ребёнок и спрашивал, спрашивал, но не было у Габриэля ответов. Он мог лишь гладить льняные пряди, стирать со щёк прозрачные капли и ждать. — Как они могли, Габриэль, как? — спрашивал его мальчик, юноша, мужчина. Спрашивал и сам же шипел ответ, кривил губы, что прежде улыбались только, и прятал в себе сокровенное. И говорил о том, как низки люди в своих помыслах и действиях, как страшны они могут быть и как грешны. Как прячут они за улыбками своими ножи да вилы, как беспощадны в вере своей. И не ведомо им сострадание. Он говорил об огне, что разводят они своими гнилыми руками и о ненависти, что несут их гнилые сердца. И о девушке он говорил, что была так похожа на Марию, что пела дивные песни и улыбалась кротко, была ласковой и светлой. И о том, как огонь людской навсегда погасил её свет. Заклеймённая ведьмой, отвергнутая и забытая, она была казнена, и люди праздновали в день её смерти. Люди радовались её боли и воспевали хвалу Богу, своими гнилыми ртами взывали к ангелам и просили милостыню за то, что сотворили. Люди торжествовали и смеялись, и никто больше не помнил о золотоволосой девушке, что была добра и смиренна и ни одному живому существу зла не принесла. Плакал Микаэль горько и безутешно, злился на людей, что посмели руку поднять, и на себя, что не уберёг, не оградил от чужого зла. И не было более ничего в мире, во всех мирах, что могло бы его утешить. — Разве достойны они любви нашей? — тихо прошептал он слова эти, но услышал их Габриэль и весь содрогнулся от одной только мысли о немыслимом. Обратил свой взгляд на Микаэля, взял его руками за плечи, покачал головой с тревогою. — Не говори так. Есть в людях и добро и зло, и свет и тьма. Такими они были созданы, такими мы должны любить их и оберегать. — Да разве ты не видишь?! — вскричал Микаэль звонко, вырвался и отошёл, совсем на себя непохожий, будто подменил его кто. — Они гнилые все, и внутри и снаружи. Нет в них ничего святого и достойного. Ничего в них нет, понимаешь?! Габриэль слышал его, но словно не понимал, словно не мог понять. Как может Микаэль говорить такое? Как может так зло смотреть, так отчаянно и безумно улыбаться? Вновь он протянул к нему руки, желая образумить. — Мы должны прощать, Микаэль. Этому учит нас Отец, этому учим мы сами, разве ты забыл? Не греши, не поддавайся злости. Не искушай сердце своё, — Габриэль говорил спокойно и мягко, всем сердцем желая быть услышанным, но с каждым словом лишь всё дальше отходил Микаэль, всё сильнее сжимались его пальцы в кулаки, всё злее становилось лицо. — Как же ты слеп… Что должно произойти, чтобы ты прозрел? Люди, которых ты так горячо любишь, хоть раз ты смотрел на них по-настоящему? Хоть раз заглядывал в их сердца? — Микаэль, замолчи, ты не понимаешь… — Нет! Это ты… ты не понимаешь, Габриэль! Я больше не могу говорить с тобой. И он отвернулся, отверг протянутую ладонь, лишь взглядом злым обжёг. Не было больше в нём мальчишки того, сгорбились его плечи под неподъёмным грузом, и исказилось красивое лицо от злости желчной. — Отец выслушает меня и поймёт. — Он остановит тебя. И звучало, как приговор, горько и решительно: — Не говори со мной более. Долго ещё будет звучать звонкий мальчишеский голос в голове Габриэля, долго ещё будет ему видеться улыбка задорная и светлая. Навсегда останется в памяти юноша, бесконечно живой, радостный и лёгкий, готовый делиться своей добротой со всем миром. Но осела в его сердце пылью обида, затаилось зло в мыслях, и не было уже этому возврата. Спустя день вызовет Отец к себе Габриэля и будет говорить с ним. Спустя день скажет Габриэль, что неповинны люди и не смеют Бог и все архангелы отворачиваться от них. Спустя день будет он заклеймён предателем, отринут Отцом и сброшен вниз. И будет это началом. И будет это концом.