Отблеск мысли

Казалось, люди, мысли плохи: Пришло бездушие эпохи. И будто мир теперь ничей. Не думай, ничему не верь. Бессильны тысячи врачей И глаз души, и сердца ухо Заставить обнаружить дверь. Снаружи счастливы — внутри же Клубится мрак: темно и глухо. Скользишь в пучину ниже, ниже. Надежда цинику смешна, И давит злая тишина. Святая тишь? Беззвучность злая. Неслышно даже визга, лая. Наверное, не стало псов — Перетравили всех давно, Ведь мир жесток, ведь мир суров. Трахея жмёт зародыш воя, В зубах застряло волокно. В глуши, в бесплодии, во тьме я, И нечто колет, беспокоя. Застыл, бледнея и немея. Бездумный, будто неживой: Издать не смею скорбный вой. И как не быть таксидермистом В нелепом мире неказистом, Который мёртв? Который хмур, В котором честь — стрелять в упор, В котором жизнь дешевле шкур, В котором убивают зверя, В котором суд бездумен, скор? Забыли люди правду даже, В бесплотный идеал не веря, Увязнув в купле и продаже. В темнице мрачной и сырой Гниёт лирический герой. Истлело духом всё живое. Стоят на остановке двое, Автобус опоздавший ждут. Бледна рука до синевы, Как будто затянули жгут. Вдали бегут и жгут резину, Но восстающие мертвы. И кто-то злой речист и ловок... Его трескучий клич откину, Не прочитаю заголовок. Неважно мне, кого сожгли И предали суду земли. Свою апатию не скрою, Но важен моему герою Прогнивший мир, народ гнилой. Народ воров и алкашей, Хранящий водку под полой. В народе выгорю дотла я... А можешь, сам дыру зашей И исцели, на ранку дуя! Завязла тройка удалая, И здесь в бреду застыл в аду я. Хоть верю, что Создатель благ, С трудом даётся каждый шаг. На всё взирает камер око. В толпе герою одиноко. Жестокий, как таксидермист, Не думая, который час, Стоит другой, чей разум мглист. И нигилист смеётся смело, Хотя в глазах огонь погас, И силы нет в хребте сутулом, Уже слабеет это тело, Распавшись безучастным гулом. И он уныл и одинок, А разум — сломанный клинок. Себе! Себе могилы роем! А я стою с моим героем На остановке. В темноте. И третий — антипод двоим Стоял меж нас в минуты те, Как воплощённость вечной злобы, Непобедим, неуязвим. Пытался написать строку я, И мне бы очень повезло бы, Когда б отвергнул бред, ликуя. Быть может, помешал второй, Смешной трагический герой... Помог ли он в огне столетий? Но для чего мешает третий? И кто его создал тогда? Ведь некто не позволил сгнить Ему за долгие года. Я спрашиваю: кто ты?! Кто ты?! Кто дёргает тебя за нить? Тебя моя любовь сожгла же! И кто латал в тебе пустоты? И кто личину сделал глаже? Безликий из зерна возрос, Задав мучительный вопрос. Густела темнота. Звезда же Светила, озаряла даже Давно окончившийся путь. И я уснувшего держал, Боясь,что сам могу уснуть, Измотанный рутиной купли, В кармане спрятавший кинжал. Не смог предотвратить потерю. Теперь погиб? Не знаю, труп ли, Но зубы жёлтые ощерю. Не лягу я в гробу сыром С глубокой раной под ребром. Цветы на холмике покатом, А я патологоанатом: Вскрываю собственную грудь Но там давно сыпучий прах. Герой, увидел, так забудь! В бездомной ночи волки выли, А третий выжил, но зачах. О палачах во мгле читаю. По Брайлю. А смогли бы вы ли? Цветущему не верю маю, Ведь с той поры в меня проник, Вдвойне пугающий двойник. И руку приложил к ребру я. Как конь. На мне узда и сбруя. Когда такое ощутишь, Захочешь сбросить седока... Но он молчит. Над холкой тишь... Нужны ли сноски, если плоски Намёки: суть всего дика? По-снобски захотел писать я. Гуляют эхом отголоски, Но слово отвергают братья. Снаружи смех, но плач внутри, Не помнят жертвы алтари. Внутри печаль, разгул снаружи. От стужи смёрзлись коркой лужи. Внутри погиб, снаружи жив. Окрашен гроб: ходячий труп Смеётся, кости обнажив. Безумцы захлебнулись в гное. А я нелеп. Нелеп и глуп... Рыдаю — внешне торжество же. Одно внутри — во вне иное. Осудишь ли за это, боже?! На что в бреду пойти готов Постмодернизма «Богослов». Уверит бес, что он игумен. Его удар во тьме бесшумен. Не сможешь отыскать причин, Не нужно поводов ему, И в давке ты стоишь один. Клеймят бездумно, слов не слыша, За солнце принимают тьму. Не верит третий в счастье рая, Его ночами манит крыша. Сорвётся он, не умирая, Но убивая нас двоих, Последний оставляя штрих. Безгласый мегаполис громок. Продажность серых незнакомок, Чей облик и криклив, и нем. Ведь им назначена цена. Они не ведают проблем. Могильный холод поцелуя, И близость смысла лишена. Окрашен ярким алым ворот. Скакун заржал, опасность чуя, Но всадник, будто рыба, вспорот. Наездник мёртв, а я на нём, А третий нашим был конём. А реставрация полотен Нужна ли, если дух бесплотен? Владычество кромешной тьмы, И непроглядный мрак вокруг! Оковы сбросим? Сбросим мы?! Не знаю, саркофаг ли, склеп ли? Но скакуна галоп упруг. Окрепли? Нет, но только третий Поведал, будто мы ослепли. Второй находит семь соцветий. И я познал, что ожил он. Не третий, я Пигмалион.