I don't need nobody...

***

— Да пошли вы все! — низкорослый мужчина с хвостиком разъярённо сплёвывает прямо на пол студии и начинает собираться прямо посреди фотосессии, продолжая злобно ругаться, — Ну ладно она, пизда деревянная, не может принять сносную позу, но ты-то! Ты, Дима, куда смотришь?! О скверном характере Матвиенко во всей студии ходили легенды. И сегодняшняя выходка фотографа совершенно никого не удивила. Он ещё долго продержался по меркам агента той самой «пизды». Позов попытался уладить конфликт миром, предложил перерыв и чашку кофе, но Сергей оказался непреклонен. — Хуй там плавал, Поз. Ты меня знаешь, я сам выкладываюсь и от модели требую того же. Раз она не готова, значит я не буду напрягаться. Какой смысл? Чтобы потом во всем сете подрисовывать ей страсть в фотошопе? Да нахуй мне это не упало! — Нас Стас убьёт, у нас сроки по этой съёмке не просто горят, она должна быть готова вчера. Серёг, выручай. Ну… ну давай я другую модель тебе подыщу? — Вот найдёшь, тогда и поговорим, — кавказец убрал камеру в кофр и удалился со студии, показав всем присутствующим средний палец.

***

Шеминов, конечно же понимал, когда брал на работу лучшего друга, что с ним будет трудно. Очень трудно. Охуеть как трудно, давайте будем откровенны. Но ещё он знал, что Серёжа — отличный фотограф. Не просто мастер. Матвиенко своей работой жил, дышал, мог не спать по несколько суток, если требовалось закончить проект, мог сделать такие снимки, которые даже в обработке не нуждались. Но… но как и у всех гениев, у «армянского гнома» была своя «обратная сторона» — придирчивость, жёсткость и несусветная капризность. Серёжа мог сорвать съёмку только потому, что модель в перерывах между кадрами зевнула. И если бы не тот факт, что студия Стаса занимала три месяца подряд ведущие места в топе, то наверное Сергей бы уже с треском летел по тому маршруту, куда отправлял неугодных ему моделей. Однако всему приходит конец. И терпение Стаса тоже не было безграничным. Сорванный проект, который не был закрыт по вине в том числе Матвиенко, стал последней каплей. И решать что-то требовалось здесь и сейчас, так сказать, немедленно. Ибо продолжаться так и дальше просто не могло. — Ты понимаешь, почему ты здесь? — Стас выглядит уставшим и порядком потрёпанным. — Потому что мы просрали заказ и влетели на бабки, — кивнул Серёжа, потягивая кофе и глядя на друга, — свою долю я уже перевёл на счёт. — Нет, Серёж. Ты тут вовсе не по этой причине. Это, скорее, следствие. Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к тебе, как ценю твои старания и твой вклад, но это уже перебор. — Перебор, — хмыкнул брюнет, даже не утруждаясь придать голосу вопросительную интонацию, — мне сейчас написать заявление? Или подождать, когда закроем дизайнерские проекты? — Я не собираюсь тебя увольнять, — Шеминов тяжело вздохнул и потёр лицо ладонью, морщась, — я знаю, что ты лучший. И второго такого я не найду. Я просто отправлю тебя в отпуск, пока шумиха не уляжется. Серёжа кивает, выбрасывает пластиковый стаканчик из Старбакс в корзину и удаляется, молча махнув рукой боссу. Отпуск так отпуск. Ругаться он был не намерен.

***

— Сказали, что я выгляжу слишком… — Попов пощёлкал пальцами, морщась, силясь вспомнить точную формулировку. — Слишком хорош? — брюнетка, сидящая рядом поиграла бровями. — Очень, блять, смешно, Дарина, — Арсений даже обиделся, отвернувшись от сестры, потянувшись за своим бокалом виски, — я не той возрастной категории. Им нужен был юноша, а не мужчина. Сказать, что карьера Арсения Попова, некогда популярной фото и подиумной модели, шла под откос — не сказать ничего. Мужчина поставил на себе крест ещё год назад, когда ему впервые посоветовали отойти от образа, а-ля драные джинсы и футболки с забавным принтом, и прозрачно намекнули, что в тридцать три пора бы уже взяться за ум. И вот уже год, как Арс не мог нормально работать. Да, подиум всё ещё принимал его с удовольствием, российские модельеры охотно велись на смазливую мордашку, умение подать образ и длинные ноги. А вот с фотографиями стало сложнее. — Два сета за последние полгода! Два! — разочарованно выдохнул Арс, — Я не просто сдал позиции, я реально старый, понимаешь? Мне предложили съёмки в стиле «милое семейное утро». И знаешь, что я сделал? Согласился. На фотосессию с ребёнком. Типа счастливая семья, папа-мама-я. Круто, правда? И я там не младенца изображаю, если ты не поняла. — Попов, успокойся, а? — женщина устало потёрла виски и глянула на брата укоризненно, — Тебе просто нужно перестать косить под студента-хипстера. У тебя отличный типаж. Мужик, но без излишеств и с милой моськой. Просто осваивай зарубежку, там русских любят. В чём беда? — Ждут они меня там, как же. В Шарль-де-Голль уже всё красной ковровой дорожкой устлали, везде фотографов натыкали, шампанское наизготове, стоят. В небо синее лупятся, причитая: «Когда же Арсюшенька свет Попов к ним с неба свалится!» — Арсений наигранно скорчил рожицу восторженной фанатки, складывая руки на груди. — Язва! — На себя посмотри, — хмыкнул Арс. Дарина облизнулась, вмиг становясь загадочной, пряча за этой маской стремительный мыслительный процесс. Идея прилетела за секунду, и потребовала срочной реализации. — Вообще, я бы могла поговорить со Стасом. К нему приехал какой-то его старинный друг. Крутой фотограф. Он, вроде как, из России, но сейчас работает за границей. Что-то южное. Стас говорит, что там такой профи… Если в портфолио есть фото этого чувака, модель котируется на порядок выше. Врать Дарина умела. Обводила брата вокруг пальца с самого детства. Вот и сейчас, заметив в синих глазах Арсения неподдельный, живой интерес, брюнетка коварно улыбнулась. Увлечь того, кто хочет быть увлечён — лёгкая задачка. Для вида поломавшись, она пообещала Арсу, что попробует поговорить с мужем и придумать что-нибудь, чтобы тот устроил фотосет для зятя.

***

— Я женился на дьяволице, — покачал головой Шеминов, пытаясь уложить в голове всю хитромудрую схему, которую пять минут назад Дарина изложила ему более чем подробно. — Слушай, ну убьём же сразу нескольких зайцев! Ты приструнишь Серого и вернёшь его в нормальное русло, я брату самооценку подтяну, заодно и портфолио студии пополним. Так-то Арс ещё очень даже в форме. Посмотри. Найти упомянутый братом фотосет, где Попов изображал счастливого семьянина, оказалось не слишком сложно. И Арс там был действительно хорош. Сыграл натурально, да и роль, если быть честными, шла ему очень. Не знай Дарина о постельных предпочтениях своего братца, то решила бы, что тот скрыл от семьи факт женитьбы. — Видишь, он совсем не безнадёжен. Это, как я поняла, его последняя работа, — женщина грациозно соскользнула с подлокотника кресла супругу на колени и улыбнулась самой милой и одновременно самой своей соблазнительной улыбкой, — давай попробуем? Обещаю, в случае чего, все шишки возьму на себя. Меня эти двое не тронут. — Расходы, в случае провала, вычту из твоей зарплаты, — напускная строгость Шеминова выглядела слишком комично, — а теперь давай ещё раз подробности этой легенды.

***

— Если ты сорвёшь мне этот контракт — я тебя уволю, — Стас серьёзен и взвинчен, мечется по кабинету из угла в угол, — причём не просто уволю, а сделаю так, что тебя не то что ни одна студия, тебя салон быстрофото не рассмотрит в качестве кандидата. Таким Шеминова Серёга видел только один раз. Когда Стас собирался сделать предложение Дарине. И очень боялся, что она ему откажет. Да и тот факт, что Матвиенко сдёрнули из «отпуска», заставил задуматься. — Возьми другого фотографа, — резонно предложил Серёга, хотя и понимал, что это бесполезно. — Армян, алё. Это контракт с порностудией, они хотят не просто идеальных фото, они хотят убедиться, что мы эти фото делать умеем. Поэтому присылают нам свою модель на один пробный фотосет. Так сказать, дегустация. Если их всё устроит — контракт на съёмки наш. — Возьми двоих, — не унимался мужчина, пытаясь отнекиваться, — Шаст свободен сейчас, а в пару поставь ему Захарьина. Они ведь отлично работают в тандеме. Один по верхотуре шпарит, второй снизу делает раку… — Заключим контракт — верну тебе половину от суммы неустойки и не буду штрафовать за последний сорванный проект, — выложил «последний козырь» Стас, перебив друга. Что-что, а деньги считать Матвиенко умел. Да и просто любил деньги. Действительно любил. На них можно было сделать столько всего! От «нажраться от пуза», до «улететь в Космос». Получить назад кровнозаработанные очень хотелось. В конце концов, четверть ляма на дороге не валяется. Да и поработать руки ох как чесались. Ему хватило пары дней внепланового отдыха, чтобы заскучать. — Когда, где, сколько часов, кто на свете и визаже? — тихо интересуется он, покусывая губу, прикидывая, чего вообще можно ожидать от порноактёра, — Ну… и кто модель? — Не парься, там максимально естественная съёмка, без световика, визажист у них свой. Модель… — Стас сделал вид, что ищет что-то в компьютере, — мужчина, кто-то из элиты их труппы. Вот. Когда Матвиенко глянул на экран развёрнутого к нему ноута, внутри всё оборвалось, а с губ почти слетело заветное имя, но он вовремя себя одёрнул, отвернувшись и деланно фыркая: — Что-то не припомню такой рожи, студия-то хоть известная? — Вроде да. Они где-то на Украине по документам базируются, снимают для зарубежного рынка. Так что… — Стас импровизировал, как мог, на ходу придумывая подробности, совершенно не обратив внимание на то, как резко изменилось настроение друга, — старт съёмок завтра в восемь вечера. Снимаемся до победного. И да… Серёж, — пришлось вернуться к тому, ради чего весь этот цирк и затевался, — они не против жёсткого поведения фотографа, но я прошу тебя… заклинаю! Доведи съёмку до конца. И не убей несчастного. Ну и сам не убейся. Как меня заверил их менеджер: «Можете хоть в рот выебать, но сделайте так, чтобы встало даже у мадам Марго, хозяйки этого вертепа». —Принято, — сдавленно выдохнул Серёжа, — прости, я пойду, надо подготовиться, выспаться. Я буду на месте в семь, дай под съёмку девятый павильон. Он счастливый.

***

— Танцуй, братишка! Я договорилась, завтра вечером, в восемь. Должен мне будешь по гроб жизни. — Думаешь, получится? — Арсений волновался, как мальчишка, улыбаясь, уже придумывая образы для фотосессии и подбирая варианты гардероба, — А вечером… там кто-то будет? Стилисты, визажисты? Кто-то помочь сможет? — Слушай, там такая загвоздочка, — Дарина виновато заулыбалась, кусая губы, — в общем, тобой заменили модель для промо в порножурнале. — Чего? — сказать, что Арсений охренел — ничего не сказать, — Порно? — Ну знаешь, куда смогла, туда и пропихнула, — приструнила брата Дарина, — Радуйся вообще, что не уличная съёмка. И потом, готовиться не придётся. Рубашка, классические брюки и хорошее бельё. С гримом тоже не будет мороки, я тебя подкорректирую сама. И вперёд. — И что, мне там стриптиз устроить? Или что? — мысли Попова были спутаны, но в целом, первая волна шока отступала, а мозг уже придумал несколько преимуществ подобной съёмки. — Это ещё одна… ну… как бы особенность. Тебе придётся подчиниться фотографу полностью. И не перечить ни в чём. Он какой-то не то дагестанец, не то армянин, ну короче кровь горячая, с ним лучше не спорить. Он сейчас в Италии работает, пользуется там большой популярностью. Если повезёт — только представь, какие перспективы откроются! Дарина, словно повторяя линию поведения мужа, на ходу украшала легенду выдуманными фактами. План-то ведь был идеальный! Все в итоге останутся в плюсе. Ну… почти. Разве что от Арса Дарине прилетит. А Серёга проматерится на Стаса. О том, что эти двое могут разговориться и выяснить в процессе съёмки, что обоих нае… ивно обдурили — чета Шеминовых как-то почему-то не подумала.

***

Матвиенко не может уснуть. Всю грёбаную ночь. А утром уезжает из дома, направляясь в студию. Знает, что рано, что только к вечеру займётся делом. Но поделать с собой ничего не может. Как и поверить во всё происходящее не может. Не бывает так, сука! Не бывает! Сколько там прошло? Десять лет? Чуть меньше? А его так переебало… до сих пор помнит глаза эти, до сих пор имя — въевшаяся в мозг мантра. — Ласточки в клетках не живут! — Да какая ты нахуй ласточка? Как был идиотом, так им и остался! — Ну раз я идиот, то нечего и говорить дальше. Всё. Хватит. Вали в свою Москву, радуйся жизни и будь счастлив. А я и дальше буду прозябать в этом богом забытом Питере! Жил же до тебя как-то. И сейчас справлюсь. — Вот и свалю! А ты сиди дальше и жди, когда тебя заметят в твоём сраном театре! Заебал! Громкий разрыв, хлопнувшие двери. И весь мир в тот момент, кажется, раскололся. Слишком гордые, чтобы искать компромиссы. Слишком эгоистичные, чтобы уступать. Слишком слепы, чтобы осознать, что уже не выпутаться… Этот разрыв был глупым, спонтанным и слишком болезненным, как бы оба не ершились, как бы не пытались скрыть. Этот разрыв стал неосознанным толчком вверх для обоих, но цена такому росту… Соизмеримость оценить было сложно. Сергей не пытался искать Арсения после. Не пытался узнать, что с ним и как. Зачем? Они же всё выяснили тогда. Да и расстались, мягко говоря, паршиво. Серёга попросту не верил, что такой, как Попов, останется один. Половина труппы уже тогда пускала слюни на перспективного актёра. И вот, спустя столько времени, когда, казалось бы, уже забыл, уже попустило… Всё как в первый раз! Да ещё и так неожиданно. — Серёг, с тобой чё? — Стас весело подмигнул другу, встретив его в том самом «счастливом» павильоне, который готовили к вечерним съёмкам, — Не рад, что я тебя на работу вернул? — Не выспался просто, — отмахнулся Матвиенко, прикидывая, что до съёмок ещё есть несколько часов, — пойду, подремлю, что ли, у себя. Он и в самом деле вырубается на неудобном диванчике в своём кабинете. И снится ему прошлое, причудливо сплетающееся с настоящим. Лучше бы не ложился вовсе…

***

Любимый съёмочный павильон сегодня почему-то радости и уверенности не приносил. Может быть дело было в грузе ответственности, лежавшем на плечах, может в том, что из павильона сделали практически «красную комнату» из идиотского недоБДСМ фильма, а может быть в том, что Серёга просто понятия не имел, как смотреть в глаза тому человеку, которого собирался снимать сегодня. Попов не шёл из мыслей фотографа вот уже сутки. И надо было настраиваться, брать себя в руки. Надо было включать голову и выключать эмоции, но… но. На отстройку аппаратуры ушло от силы минут десять. Ничего замысловатого тут не предполагалось. Тут надо было включить фантазию, которая в сексуальном плане всегда у Матвиенко работала на «ура!», подкидывая ему порой такое, что волосы дыбом вставали. А он не мог. Потому что стоило начать фантазировать о том, кого ты когда-то самозабвенно и со всей любовью трахал, как тело отзывалось совершенно однозначно. Выйдя в коридор, Серёжа направился к кофейному автомату, надеясь проветрить голову и взять уже себя в руки. — Это. Просто. Работа. — сам себе повторял он всю дорогу, бурча под нос, словно старик. Дарина ещё раз придирчиво осмотрела брата, махнула кистью по скулам, расправила расстёгнутый ворот чёрной рубашки и довольно кивнула: — Отлично, Арсюх! Просто бомба. Всё, давай в кадр. Я у Стаса, если что. Попов и сам ещё раз осмотрел себя в зеркало, прежде чем из небольшой гримёрной прошагать к нужному павильону, внутри которого неожиданно никого не оказалось. Зато антураж был потрясающим. Огромная кровать, застеленная красным бельём под шёлк, разнообразие игрушек, смазка, презервативы. Его как будто в самом деле на порностудию пригласили потрахаться на камеру, а не сняться в промо. Ситуация набирала всё более нервирующий оборот. Во-первых, таких съёмок у Арсения за всю его карьеру не было. Профессиональных так точно. Во-вторых, волновал и сам «сценарий». Мало ли, что могло взбрести в голову нерусю, как он про себя окрестил фотографа, с которым предстояло работать. А ведь именно от результатов этой съёмки во многом зависела даже не столько карьера, сколько внутренняя оценка самого себя. Мужчина вдохнул глубже, прикрывая глаза и мысленно настраиваясь, тихо проговорив самому себе: — Это. Просто. Работа. Их взгляды встретились слишком неожиданно. Серёга даже чуть было не выронил картонный стаканчик, замирая на входе, а Арс просто не поверил своим глазам, ощущая, как одна бровь откровенно поползла вверх. —Когда-нибудь, я стану очень известным фотографом, — Серёжа поглаживал ладонью спину Арса, чуть улыбаясь, — а ты — самым востребованным актёром. И мы забабахаем охуительную фотосессию, с каким-нибудь дохуя пафосным названием. — Ага, что-то вроде «Суперстар по обе стороны объектива» или «Звёзды В и ЗА кадром», — усмехнулся Попов, потираясь щекой о тёплую грудь, — ну или что-то со смыслом, в стиле «Если звёзды зажигают, значит это кому-нибудь нужно». — Да харош ржать! Вот увидишь! Так и будет. Я тебе зуб даю! Или ты не веришь, что наши карьеры попрут в гору, а, Попов? — Верю, Серёг, очень сильно верю. Осталось только дождаться... — Дождался, — почти беззвучно выдохнул Арсений, усмехнувшись, отводя глаза. Не было обиды, не было горечи. А вот растерянность и нечто скребущее по подкорку вдруг резануло по ушам. Как если бы наждачкой вдруг прошлись по черепушке, оглушая скрежетом, вытаскивая на поверхность самое сокровенное, потаённое. Попов попытался вспомнить, сколько же прошло времени? Вместо этого сознание подкинуло картинки последнего разговора, который и разговором-то было не назвать. Это был просто грохот. Грохот закрывшейся двери, грохот обрушившихся стен, грохот разрушенной к чертям жизни. В тот момент ему действительно показалось, что мир вдруг кончился. И вот сейчас они стоят друг напротив друга. Живые, успешные и совершенно самостоятельные личности, лично друг в друге не нуждающиеся. Смотрят в глаза. Им предстоит отработать съёмку. И каждый из них уверен, что от этой съёмки зависит его будущее. Что ж. Пожалуй, подобное было близко к истине. Едкое чувство кислотой кралось по венам Матвиенко, разъедало сознание, разъедало крупицы самообладания. Когда-то они мечтали о том, как будут вдвоём покорять мир. Во всех смыслах вдвоём. Когда-то их мечты казались самыми реальными, исполнимыми. И что теперь? Один крутой фотограф, одной ногой стоящий на бирже труда, и один талантливый актёр, добившийся таки популярности (если верить словам Шеминова), пусть и немного не на тех подмостках. Один и Один. Никаких Вдвоём. Охуительный расклад. — Тебя можно поздравить? — хмыкнул армян, одним глотком допивая кофе и отправляя стаканчик в урну. — Тебя тоже, как я понимаю, — зеркалит его тон Арс, складывая руки на груди. — Давай без прелюдий. Быстрее начнём — быстрее разбежимся. У меня ещё куча дел на сегодня, — беззастенчиво пиздит Серёга, потянувшись к камере.

***

— Ничего не понимаю, — Стас хмурится, наблюдая через камеру за процессом съёмок, — для Серёги слишком тихо. — А для Арса слишком деревянно, — кивнула Дарина, вздыхая, — может, не сработались ещё? Всего сорок минут прошло. — Серёга умеет раскрутить модель за пять минут. Тут что-то другое. — Тогда, видимо, братец подкачал. Что ж. Беру свои слова обратно, а ты можешь начинать высчитывать аренду студии и стоимость съёмки из моей зарплаты. И давай заканчивать этот цирк. В самом деле, за то время, что длился сет, на экране не произошло ничего такого, что могло бы дать понять, что процесс идёт полным ходом, со всеми вытекающими. Всё было достаточно серо, скучно и скованно. Настолько бездарно, что Стас вдруг задумался, а так ли на самом деле хорош Серёга? — Ну, я пошла, — грустно вздохнула Дарина. — Давай ещё немного подождём, — верить в то, что лучший из лучших дал осечку, Шеминов упорно не хотел.

***

Начать было сложно. Работать — ещё сложнее. Может быть дело было в том, что Серёга слишком хорошо знал Арса, может в том, что слова никак не хотели идти. Попов отрабатывал не самым лучшим образом, мог куда лучше, потому что любовь с камерой у них всегда была взаимной. Это было доподлинно известно обоим мужчинам. А тут… Серёжа мстительно распалял себя мыслью о том, что Попов окончательно скатился. — Сними рубашку. Медленно и спиной, — всё же заговорил Серёга, понимая, что надо что-то уже делать, раскачиваться и выходить на уровень, а не топтаться где-то на входе, — лопатки покажи. Арс подчиняется, выполняет, тут же отвернувшись. Так даже проще. Абстрагироваться, не видеть, не следить глазами за тем, кто когда-то был всем миром. Сознание услужливо хмыкнуло, что у любви прошедшего времени быть не может, особенно у настоящей. А сам он даже кожей сейчас ощущал, как глаза цвета американо скользят по его спине. Стайка мурашек, внезапно пробежавшая по коже, заставила его передёрнуть плечами. — Замри! — неожиданно громко командует Серёга, замечая это напряжение, ловя удачный кадр, — Не дыши, стой так. Голову вниз и чуть в левый бок. Тон требовательный, железный. Свою работу он знает на пять с плюсом. А перед ним… Мозг услужливо подкинул колкое «проститутка», заменяя это пафосное «актёр» на что-то более подходящее ситуации. — Голову ниже. Вдохни и руки расслабь. Что ты, как деревянный? Командный тон за годы порознь только укрепился, как показалось Попову, который всё же беспрекословно исполнял все требования. Так ведь всегда было. Серёга с первой встречи возымел над сознанием Арсения безграничную, безоговорочную власть, с первой фотографии сумел поймать нужную волну, настроив на неё и самого Попова. Арс даже улыбнулся кривовато, понимая, что нихуя не изменилось. Кроме одной маленькой, ну совершенно незначительной детали. Они больше не одно целое. — Рубашку оставь, в профиль, дай мне загадку. — Летели два крокодила, — начал скандировать в голос Арсений, не выдерживая напряжения, — один зелёный, другой в дру… — Заткнись и работай, паясничать он ещё будет! — раздражённо фыркает Серёга, сверкая глазами. — Сам попросил загадку. Так что же тебе не нравится? — взгляд синих, ледяных глаз откровенно смеялся. Ему этот цирк казался в самом деле забавным. Дело после этой незначительной по сути своей перепалки, больше похожей на обмен колкостями, пошло лучше. Возможно, Арс смог расслабиться, возможно, Серёжа понял, что надо переступить через обиду. Возможно, всё сразу. Но спустя час работы, снятую рубашку и встрёпанную чёлку Попова, расстояние между ними сократилось до того, что Серёга мог протянуть руку и самостоятельно повернуть голову модели, коснуться, направить, ставя в правильные, выгодные ракурсы, вызывая тем самым откровенное раздражение Арса. — Хватит меня лапать, — морщится мужчина, передёрнув плечами, отстраняясь от очередного касания, на этот раз до обнажённого бедра. — А что, за бесплатно тебя уже и пальцем тронуть нельзя? — Это тут причём? Я тебе проститутка что ли? — Ах, да, простите, — елейно протянул Серёжа, склоняя голову, — вы же «актёр». Прозвучало это «актёр» обиднее грубого «шлюха». Накал почуяли оба. Сразу. Напряжение вновь нарастало, закручиваясь в тугую пружину, нервируя обоих мужчин. Однако, мысль о том, что отработать на максимум каждый из них просто обязан, не покидала обе шальные головы. *** — Рекламируй, — в Попова полетел тюбик со смазкой и цепочка анальных шариков, — снимай боксеры и давай, вперёд. Второй час сета был на исходе. Пятиминутный перерыв, за который Матвиенко успел пробежать глазами по кадрам, а Арс сделать пару глотков воды, стремительно подходил к концу, напряжение меж ними достигло критической отметки. Собственно, потому и перерыв взяли, что от количества брошенного в мимолётных репликах яда уже нельзя было даже дышать нормально. Серёжа готов был всё бросить. Потому как работать было отвратительно тяжело. На Арсении не осталось ничего, кроме белья. Идеально сидящего, обтягивающего тугую — как и много лет назад — задницу. Тело манило, тут нельзя было придраться. Арсений Попов, кем бы он теперь ни был, всё ещё оставался чёртовым божеством. И потому тело Серёги отзывалось на эту картинку не менее однозначно. По мере раскрепощения Арса, Серёгу всё больше и больше вело, всё больше и больше распаляло на яд. Ибо в голове так и пульсировала мысль о том, что некогда его мужчину теперь ласкал кто-то другой. Другие. — Да ты издеваешься? — Попов взорвался первым. Он стерпел грубоватые касания, стерпел командный тон. Но вот такое пренебрежение… Такое даже ему было не под силу вытерпеть. — А что? Одному скучно? — Серёжа язвительно усмехнулся, — Помощница нужна? Или, может, помощник? Ну простите, мы театральных не кончали. — Не перегибай, Матвиенко. И оставь свои фантазии по поводу кончали при себе. Меня это больше не касается. — Ах, посмотрите, какие мы нежные! Всё? Теперь с хачами кончать не интересно? Тюбик со смазкой летит обратно. Со всей дури. Впечатывается в плечо армяна, пока Арсений с психом поднимается с бутафорского траходрома. Его потряхивает от всего происходящего. Мало того, что тело подвело, отзываясь на каждое касание голодным воем, так ещё теперь и вот это вот всё. Игрушка, прилетевшая в руки, больше походила на откровенный подъёб, чем на рабочую идею. Продолжать не было ни сил, ни желания. — Нахуй, — сквозь зубы цедит он, наклоняясь за рубашкой, небрежно брошенной на пол, — в жопу такие съёмки. — Можно подумать, у тебя как-то иначе теперь, — закатывает глаза Серёга, — ладно тебе, Попов. Хорош выёбываться. Осталось-то. Пару кадров обнажёнки, игрушки и подрочить на камеру. Тебе же не привыкать. Да и мы с тобой, вроде как, не чужие. Давай, покажи мне, какой ты горячий. По старой дружбе. Чё ты? Хочешь, могу трахнуть тебя под серию кадров. Чтобы эмоции были привычней. Чтобы проще было. А? Тебе же плевать, с кем. Тебе же теперь за это платят! За гневной тирадой хвостатый откровенно пропустил тот момент, когда мужчина оказался меньше, чем в метре от него. Горящее ощущение пощёчины прилетело одновременно с глухим шлепком ладони о небритую щёку. Арсения буквально трясло от ощущения, будто его только что в помоях искупали. Как бы и что там ни было, какой бы крутой теперь не был Серёга, вытирать об себя ноги он позволить не мог: — Ты так с блядями своими обращаться будешь, скотина армянская. Надо же. Корона не давит? — А я на главную блядь сейчас и смотрю. Что, ласточка недоёбаная, хорошо тебе теперь? Счастлив? — вторую пощёчину он успевает поймать, сжав слишком тонкую, для мужской, кисть в пальцах. — Да уж явно счастливее, чем с тобой! — вырваться из захвата не вышло, смуглые пальцы только крепче сжались в кольцо, причиняя откровенную боль, но вот длинный язык и колкие реплики держаться за зубами совсем не хотели. Звенящая, вязкая тишина повисла между мужчинами, чьи взгляды сверкали не хуже вспышек. Оба кипели, оба бурлили, переполненные прошлыми обидами, брошенными в сердцах фразами и откровенным, пошлым желанием. — Скольких за раз обслужить можешь? Или у вас элитность другими мерками мерят? — цедит сквозь зубы Матвиенко, чувствуя себя откровенно преданным, растоптанным. Он уже почти забыл, как было мерзко, когда его променяли на вшивый театр, а вот сейчас, сегодня вдруг выяснил, что Вселенная подъебнула его куда круче. — Да пошёл ты. Вместе со своей Италией, — резче дёрнул руку Арсений, — со своими съёмками и заёбами. Как был заносчивой тварью — так ей и остался. — А вот ты мои ожидания превзошёл, Арсюшенька, — реплика про Италию казалась как минимум странной, но мозг уверенно списал всё, как намёк на бурные страсти, — с драматического актёра скатиться в самую грязь. Не думал, что ты так дёшево продашь свои амбиции. А как же театр? Как же «я буду самым востребованным, вот увидишь»? Что, не дождался своего звёздного часа? Или же просто по ебле истосковался? А тут такое удачно стечение обстоятельств: трахаться на камеру, да ещё и бабки за это рубить! Красота! Пригодились актёрские навыки, имитируешь? Вторая рука Попова попадает в такой же цепкий захват, не долетев до щеки буквально пару сантиметров. Арса трясёт. Потому что такое вытерпеть невозможно. Слишком больно. Слишком т о т человек. Который умеет, который знает, на что давить, который знает, по каким точкам бить, чтобы больнее. — Можно подумать, это была моя инициатива, — холодно выдыхает он, замирая, понимая, что дёргаться бессмысленно, чувствуя, как затекают пальцы, — можно подумать, я это всё придумал. Серёга готов взорваться. Не то чтобы его так бесил факт, что Попов упорно пытался строить святошу, нет. Скорее, сама ситуация. У любви ведь в самом деле не бывает прошедшего времени. И когда находишь «своё», на чужое уже даже и смотреть не тянет. Когда «своё», ты его от сердца отрываешь с мясом, с болью. Вот ровно как у них и было. По утрам не хватало сонного лица и ворчания, что ещё слишком рано. Вечерами не доставало приставучего нытья с просьбами поехать тусить. Вроде как и карьера в гору, и всё хорошо. Деньги, квартира, Москва у твоих ног штабелями укладывает самых красивых девочек, да и мальчиков. А всё не то… Не те... Даже самому себе трудно признаться, что искал хоть толику Арса во всех партнёрах, в каждой любовнице. Даже самому себе трудно признаться, что Маша была рядом только из-за роста и цвета глаз. Даже самому себе сейчас трудно признаться, что все эти выпады и выкрики, все придирки к моделям были из-за Арса. Арсений ведь понимал с полуслова. Достаточно было взгляда или жеста. Арсений был идеальным. Да что уж там… идеальным он и остался. Только теперь от ангела с голубыми глазами и светлой мечтой осталось ровным счётом ничего и оболочка с красивым лицом. Серёга смотрел и не мог поверить, что Арсений в самом деле мог до такого опуститься. — У тебя был выбор, Арс, — спокойнее выдыхает мужчина, разжимая пальцы, замечая, как на светлой коже проступают красные полосы, — никто за тебя ничего не решал. Давай заканчивать с работой, я устал, меня ждут. — Это у меня выбор был? — Попов давится чувством несправедливости, хмурясь удивлённо, — Да меня перед фактом поставили! Идёшь и делаешь так, как тебе скажут. Это вообще не моё амплуа! Да блять! Если бы я знал, кто фотограф, я бы вообще всё послал и отказался. — Ах ты бы ещё и отказался? Смотрите-ка на него, гордый дохуя? — Ты же от меня отказался! — в сердцах бросает Арсений, толкая армяна в грудь, почти задыхаясь от обиды, от подкатившего ощущения собственной никчёмности, так старательно глушимого всё это время, — Ты отказался от меня первым! У Серёги рвёт крышу. Он осознаёт это только в тот момент, когда обнимает раздетого Арса, впиваясь губами в его губы, остервенело целуя, вцепившись пальцами в шею, заставляя склониться к себе. Это он отказался?! В его глазах история выглядела совсем иначе… Только сейчас думать об этом не хотелось. Хотелось делом доказать, что Арс проебался с выводами, доказать, что Серёга стоит десятка тех шалав и ёбарей, с которыми теперь (не мог же Стас ему наврать!) работает Попов.

***

— Ты тоже это видишь? — глаза у Стаса размером с блюдца. Они отвлеклись с Дариной, чтобы выпить кофе, а когда вернулись, на экране развернулась такая картинка, что впору было не верить себе самому. — О, а братишка-то у меня молодец! — Дарина смеётся и отворачивается от монитора, где двое взрослых мужчин были заняты исключительно друг другом, — Вообще, Арс вроде таких не любит, ну да мало ли что в такой атмосфере в голову придёт. — Ты сейчас серьёзно? — А ты не знал, что Арс — гей? Я думала, ты в курсе. Он даже лет десять назад встречался с одним мальчиком настолько серьёзно, что родителей с ним познакомил. Не то чтобы очень специально, просто они в гости к нему завалились неожиданно. А там такое. Мне Арс когда рассказал, я рыдала от смеха. Правда, с родителями он с тех пор не общается. Потому и на свадьбу к нам не пришёл, чтобы ничего не испортить, боялся скандала. — Я не уверен, что я хочу это видеть, — честно признался Шеминов, вырубая монитор и покачав головой. Хотя, надо бы признать, смотреть там было на что. Даже очень. Серёга беззастенчиво вгонял в Попова всё ту же злополучную игрушку, с которой и начался скандал. Медленно, с чувством, играясь и наслаждаясь процессом, наслаждаясь хриплым дыханием совершенно несопротивляющегося партнёра. Шарики один за другим погружались в тело Арса. Мягкие, блестящие от смазки, нагревающиеся от соприкосновения с кожей, они растягивали вход, заставляя обоих мужчин ёжиться от ощущений. Матвиенко совершенно никуда не торопится, камера уже пишет видео, мысли уже далеко отсюда, далеко в принципе. Ему по кайфу дразнить, то вгоняя игрушку в тело, то медленно вытаскивая обратно, оглаживая пальцами натягивающееся колечко мышц, прекрасно помня о гиперчувствительности Арсения в такие моменты. Да блять! Он банально скучал по этому, искал подобного, хотел. Только вот… не с каждым можно трахаться не только физически, но и морально. С Поповым получалось. Даже спустя столько лет. — Отлично, детка, — усмехнулся Серёжа, проталкивая таки последний шарик в горячий вход, вместе с ним неспешно проникая пальцами, щекоча изнутри, облизываясь, — просто прекрасно. Ты всё такой же! Даже не верится. В голову лезет мысль о том, что для порно актёра Попов узковат. Даже у обычных мальчиков и девочек по вызову там всё куда расхлябанней, а тут… тугой, тягучий, как и прежде. Мысль лезет упорно, только вот Серёже думать её не хочется. Вообще в принципе не хочется думать о том, кто теперь Арс, сколько было за это время тех, кому позволено было вот так же ласкать, ублажать. Хотелось думать только о том, что вот сейчас, конкретно в эту самую минуту, Арсений снова принадлежит ему. Снова. А всё остальное — не имеет никакого значения. Включенная камера казалась с одной стороны извращением, но с другой… почему бы и да? Они ведь хотели подобного, хотели попробовать. Ещё тогда, когда были вместе. Вот и случай подвернулся, хер с ним, что уже прошла хуева туча лет. Попов сразу понял, что тут сейчас шоу разыгрывают. Вселенского масштаба. Для кого только? Наврядли конечно это видео пойдёт гулять по интернету, но всё же… Арсений так или иначе не может до конца осознать, что вдруг случилось, почему ярость сменилась страстью, почему вместо яда — нежность касаний, ласка, пусть и мучительно дразнящая, с нотками обиды и отголосками злости. Думать вроде как и надо, но с другой стороны — так не хочется. Истосковавшееся тело сходит с ума, откликается на каждый зов, зовёт в ответ. Скользя расфокусированным от возбуждения взглядом по Серёге, любуясь тем, как мужчина раздевается, Арс в очередной раз признавал тот факт, что т а к и х у него больше и не было никогда. Таких же горячих, сексуальных, таких же желанных. Каждого он сравнивал с Серёгой, в каждом искал хоть каплю того огня, что горел в сердце горячего армавирца. И с кем бы в постели Попов не оказывался после Серёжи, всё было н е т о. А тут… все воспоминания разом накатили. И останавливаться сейчас совсем не хотелось. Слишком скучал… слишком любит. До сих пор. Матвиенко возвращается к Арсению, как только избавляется от одежды полностью, оставаясь с ним на равных, нависая сверху, заглядывая в синие, подёрнутые пеленой возбуждения глаза: — Охуительный, — хрипло, властно выдыхает фотограф, оглаживая ладонями точёное тело, — признавайся, кому ты продал душу, что с годами только лучше становишься? — Дионису, — усмехается в ответ Попов, обвивая ногами, притягивая ближе, выдыхая на ухо хриплый стон, — и он превратил меня в вино. Чтобы таким, как ты, в голову с первого глотка било. — А ты и рад, что тебя лакают все, кому нипоподя? — корёжит. Корёжит просто до припадка от ощущения, что стоны с этих губ пили другие, а Арс и подтверждает, даже будто хвалится что ли, — Нравится быть нарасхват? Попов только и может, что поцелуем заткнуть, впиться пальцами в плечи, до больного крепко, донельзя жёстко. Как будто физическая боль может заменить душевную. Какого хера его тут за шалаву — а иначе и не назвать, ощущается именно так — принимают, Попову не понять. Да он и не пытается уже. Всё к чёрту. Всё! Думать сейчас кажется слишком сложным. Во всяком случае — головой. Потому что ему отвечают. Серёга обнимает, подхватывает под спину, прижимает к себе, как ярый собственник, как тот единственный, кому подобное дозволено. Терзает губами губы, играет языком, распаляя ощущения до дрожи в острых коленях. Игрушка внутри шевелится с каждым движением, щекочет нервы и все чувствительные точки. Заставляет Арса стонать тихонько, но искренне, чисто. Стонать уже сейчас. А что дальше будет? Орать будет на всю студию? Тот факт, что прелюдией не ограничатся — слишком очевиден. Как и то, что Серёга отыграется за не совсем понятную обидку. Это ведь он ушёл, он бросил, променяв на Москву и славу, не оставив выбора и шансов. В том, что принято называть душой, у Арса что-то так остро колет, он прижимается ближе. Сам. Царапает спину, вжимает поджарое тело в себя, впиваясь в него так, словно в последний раз. Он скучал, он изголодался по этому невероятному ощущению, по осознанию, как крепки могут быть ласкающие руки, как горячо может быть даже от простого поцелуя, если целует тебя правильный человек. Стонет в губы Матвиенко, кусает их, терзает, безмолвно крича «смотри, что ты потерял, вспоминай!» Им до одурения правильно вместе. «Хорошо» это назвать трудно. «Хорошо» это когда по любви, когда не пытаются мстить или злить. «Хорошо» это когда мурашки по коже. А у них тут совсем иначе. — Что, с ними лучше, чем со мной? — снова рычит Серёга, тянется к игрушке, резковато, но всё же с разумной осторожностью потянув цепочку за кольцо, — С ними ты счастлив, Попов? Отвечай! Ладонь с размаху ложится на раскрытую ложбинку ягодиц, шлепок звонкий, тонущий в тихом вскрике самого Попова. Потому что это слишком. Это распаляет и заводит. Арсений дышит через раз, запрокидывает голову, пока пальцы вместо смуглой кожи сжимают искусственный шёлк. Алое полотно, как знак непокорности и запятнанной чести одновременно. Арсений буквально чувствует, как его обвиняют не только словами. Ещё бы знать в чём, ещё бы понять. Возможно, он бы оправдался, объяснил всё. Но… — Какая разница? Сейчас я здесь, с тобой, — хрипло шепчет он, всё же находя в себе силы заглянуть в карие, подёрнутые поволокой страсти глаза некогда самого дорогого и близкого человека, — какая разница, что происходит вне этих стен, если есть здесь и сейчас. Арс знает, что если и не подохнет после этой фотосессии, то пробухается точно. Со вкусом, с оттягом. Как там было? «На залив, заливать горе»*? Вот этим и займётся. Затарится ящиком чего-нибудь достаточно крепкого и к воде. Туда, где его точно не потревожат. Хотя, куда уж сильнее. Сейчас его и так выворачивают наизнанку. Сейчас рядом с ним оказывается тот, кто может сломать не прикладывая никаких усилий. А казалось, что прошло, отболело. Казалось, что уже не пробить ничем. Ан-нет. Серёга рычит, сжимает пальцы на светлой коже длинных ног, притягивает к себе ближе, снова впиваясь губами в шею, в плечи. Кусает, метит, словно бы это должно помочь. Но… Попов в коем-то веки прав. Плевать, что там и как. В этом моменте они снова вдвоём, они снова могут перевернуть весь мир. Арсений распалён и горяч, а у Серёги стоит только от мысли, что это всё из-за него, из-за их страсти. Руки сами тянутся к телефону, пока он, облизывая губы, осознаёт только лишь то, что вот сейчас может получить идеальные кадры. И в самом деле же принимается фотографировать, замечая, как Попов, словно бы оживает сейчас, становится собой прежним, чистым и искренним мальчиком, которого так любит камера, которого так любил сам Матвиенко. Любит. Качество фото оставляет желать лучшего. Да, у современных звонилок неплохие камеры с хорошей цветопередачей и заоблачным числом пикселей, но с профоборудованием всё равно не сравнить. Однако, эти фото, они и не для широкой публики. Такое показывать никому нельзя. Серёга старается, одной рукой дрочит Арсу, второй пытается тыкать фильтры и подстраивать вспышку. Серёга охреневает от ощущения, словно они на десять лет назад вернулись. И сейчас просто мирятся после той грандиозной ссоры. Ссоры, которая определила всё, решила их судьбу и дальнейший путь. Серёга охреневает от того, какой отзывчивый и податливый Арс в его руках, какой живой и настоящий. Как и тогда, много зим назад. Словно и нет никого, не было больше. Словно вчера всё было. Стоны Попова отлетают от стен, рикошетят, эхом прокатываясь по двум мужчинам. Стоит только почувствовать это ощущение, словно по коже мурашки, словно бы его касаются не только руками, но и той самой камерой… У Арса внутри всё сводит. Он забывает вообще обо всём, откидывается назад, чуть запрокинув голову, раскинув руки в стороны, словно птица — крылья, и округляя рот в идеальном «о», выдыхая очередной стон. Слишком хорошо. Забытое, потерянное. Такое не проделаешь с кем попало. Такое не доверишь первому встречному. Такое происходило всегда только с одним человеком. Как и сейчас происходит с ним же. Арс забывается, не работает на камеру, а просто искренне отдаёт эмоции тому, кто умеет вытаскивать их на поверхность. Арс забывается и скидывает вообще все маски и «зеркала», остаётся собой настоящим. Чуть постаревшим, но всё ещё сочным, всё ещё преданным и влюблённым. — Господи-боже, блять, — стонет Серёга, чувствуя собственный стояк где-то в районе живота, — Попов, ты не меняешься. Какой же ты… Арс… Телефон летит в сторону. Игрушка из задницы Попова отправляет вслед за ним. Серёга вроде и обещал себе не срываться, но как тут удержишься? Как тут вообще можно не сойти с ума? И уже не кажется чем-то страшным, что у Арса есть другие. Это ведь работа. Серёга тоже в целибате не жил. И потом… может быть он всё не так понял? Может быть Арс, а не Арса? — Какой? — подначивает Попов, смотрит снизу, кусает губы, пока ладони скользят по смуглой груди, — Блядь театральная? Так, кажется, было? А, нет… — Ласточка, — качает головой Матвиенко, снова впиваясь в губы Арса, одновременно с этим входя в него. Резко, грубовато, жёстко. Одним толчком до самого основания, от чего тело под ним буквально выгибает, а сам Попов впивается пальцами в крепкие плечи, вскрикивая, прикусывая нижнюю губу. Жар разливается по их телам, как если бы они вдруг нырнули в костёр. Приходится притормозить, приходится дать время привыкнуть. Мужчина неверяще смотрит в синие глаза, в уголках которых застыли капли хрусталя. Почему-то, по факту причинив боль, он вдруг понимает, что хотел совсем не этого. Они оба хотели совсем другого. Хотели, чтобы их любили. Такими вот, неидеальными, но настоящими. Такими, какими они были только друг с другом. Такими, какие они есть вот в эту самую минуту. Без ложных прикрас и надуманных деталей. Серёжа хотел, чтобы его любили несносным собственником и эгоистом, Арс — жаждал, чтобы в нём любили его многогранность и свободу. Они наверное просто никогда не умели любить друг друга, боялись любить. А теперь вот… — Тшшш, — Матвиенко мягко целует взмокший висок, прижимается ближе, на этот раз двигаясь мягко, осторожно, — расслабься, родной. Подхватить длинные, изящные ноги под колени, притянуть ближе, снова мягко толкаясь бёдрами. Тело помнит до мельчайших подробностей. От позы до точки. От скорости до амплитуды. Серёжа. Всё. Помнит. И это выбивает Арса из колеи. Как и неожиданная нежность, как и вполне очевидное желание сделать действительно хорошо. И хотя других в подобном плане у Попова не было никогда, он может с уверенностью сказать: Серёга переплюнет каждого. Серёга переплюнет всех и вся. И вот сейчас он в очередной раз это доказывает. Пока двигается так правильно, по забытому. Пока распаляет каждым толчком, каждой фрикцией словно бы присваивая и при этом даря заветную свободу, расправляя некогда сломанные и запрятанные под толстым слоем из обид и боли крылья. Арсений задыхается в этом ощущении полёта, цепляется тонкими пальцами за крепкие лопатки, тянет за собой, к себе. Зовёт без слов, одаривая хриплыми стонами, одаривая собственными реакциями и лаской. Не в силах сейчас скрывать самого главного. Н е р а з л ю б и л . Как бы ни пытался, сколько бы усилий ни прикладывал, как бы ни старался забыть. Всё было зря. Всё было впустую. Потому что любит. До сих пор любит. До дрожи в острых коленях, до хриплых стонов. Любит так, что не может сейчас отпустить, думать больше ни о чём не может. Любит. Просто любит. Так любят только раз в жизни. Серёгу ведёт от ощущения, словно не было ничего и никого другого. Ведёт от осознания, как сильно и как остро он скучал. В каждой любовнице, в каждом своём сексуальном партнёре он искал хоть толику Арса. Но… как там было у Быкова**? «Во всех моих женщинах были твои черты, и это с ними меня мирило»? Вот да, это лучшее описание всех его интрижек, пожалуй. Во всех Серёжа искал только Арса. Но… всё у того же Быкова точно подмечено, что Бог ошибок не повторяет**. На одни и те же грабли только люди с разбегу прыгают. Вот и он прыгнул. Ведётся сейчас, как мальчишка, тонет в этом невероятном ощущении Арсения в своих руках, летит вместе с ним, за ним. Тянется. И понимает, что тогда отказался от собственного счастья только по большой дурости, из-за нелепой гордости. Что поделать, горячий кровь в голову ударил. Сейчас тоже. Но сейчас всё совсем иначе. Камера всё ещё пишет картинку. Иногда сверкает вспышкой, озаряя идеальное переплетение тел на простынях с претензией на шик. Они не просто трахаются, о нет! Озлобленный секс в определённый момент перетёк в самое страстное, самое яркое занятие любовью. Когда ласкают, когда каждое касание — любовь в чистейшем своём проявлении. Когда каждый стон — бессловесное «я люблю тебя». Они настолько хорошо подходят друг другу, что и словами не передать. И пока Арс седлает крепкий стояк, пока сам насаживается и двигается, Серёжа не может поверить, что добровольно отпустил, позволил Попову быть не с собой. Смуглые ладони скользят по светлой коже в россыпи родинок, выглаживают, ласково чертят узоры, от которых Арсений дрожит весь, отдаётся до последней капли, выстанывая удовольствие в голос. Идеально прямая спина, запрокинутая голова, идеальные изгибы и плавность движений. И это нихуя не показуха, это искренность. Та самая. Которой от Попова никто не добился. Кроме Серёжи. И Матвиенко сейчас это чувствует. Осознаёт. Просто понимает. Арсений ведь всегда такой был. Другой. Закрытый от всего мира, но готовый стать всем миром для него одного, для Серёжи. — Мой, — хрипло шепчет Серёга, резко притягивая Арса к себе, обнимая за шею, — блять, господи, ты же мой и только мой! — Твой, — покорно выдыхает Арс, закрывая глаза, прижимаясь губами к губам, ощущая всю горечь, понимая, что был чертовски не прав. Да, театр, да, карьера, да, опыт. Но… ничего из этого не стоило того, чтобы отпустить от себя самого важного, самого нужного человека. Как вообще можно было допустить мысль, что без Серёжи всё получится? Как можно было быть настолько эгоистом? Сейчас, с высоты приобретённого опыта, он понимает, что мог бы совместить всё, мог бы быть и счастливым, и успешным. Просто нужно было приложить немного усилий и не бараниться. А он… Поцелуи пропитаны тоской, болью, поцелуи пропитаны бесконечным одиночество. В конечном итоге они имеют то, что имеют. Мне без тебя не справиться. Мне без тебя никак. К финалу они приходят резко, ярко. Они срываются вместе, как всегда было. Они подстраиваются друг под друга, синхронизируются без единой договорённости. Потому что едины. Потому что такую связь не рвут ни расстояния, ни годы. Они всё ещё на одной волне. Они всё ещё одно целое. Арс скулит, выгибается, сжимается весь, ощущая всем нутром, как Серёжа кончает с ним вместе. Арс кончает и тонет в удовольствии только от мысли, что Матвиенко с ним всё так же хорошо, как и много лет назад, что у Серёги пальцы крючит от кайфа, и всё тело дрожит, покрывается мурашками. Потому что они снова кончают вместе. Потому что они снова вдвоём валятся в эту бездонную пучину, тонут и летят одновременно. Они любят друг друга снова. Телами и душами. Как и много лет назад. Повисшую тишину разбавляет шум сбившегося дыхания. У обоих в ушах стучит пульс, тела и руки дрожат. Они целуются, не в силах оторваться друг от друга. И так плевать на всё. На очередной сорванный фотосет, на закат карьеры, на очередной проёб — на всё вообще. Сейчас важно только одно: вкус родных губ на губах, ощущения тяжести тела на теле. Серёжа выскальзывает медленно, а Арс невольно сжимается весь, не желая отпускать его, не желая разрывать контакт. Они молча лежат на бутафорской кровати, прижавшись друг к другу. Попов укладывает голову на плечо мужчины, пока Серёжа бережно прикрывает его спину тонкой, почти бесполезной сейчас простынёй. Инстинкт. Он же помнит, как Арсений всегда мёрзнет после секса. Слишком велик выброс адреналина. Да и вообще. — Ты в порядке? — всё же интересуется он у Арса, целуя его в висок, приподнимая голову и глядя с нежностью. От опустошающей ярости не осталось и следа. — Задницу не чувствую, — совершенно беспечно кивает в ответ мужчина, но улыбается, — а в остальном — просто прекрасно. — Стас меня убьёт. Сначала убьёт, потом уволит, потом оживит и снова уволит, — хмыкает он, крепче обнимая своего мальчика, — и потом опять убьёт. — Да ладно, Дарина заступится, — фыркает Арс, качая головой, при этом носом потираясь о колючую шею. — Ты знаешь Дарину? — удивлённо поводит бровью Матвиенко, — В смысле, откуда? — Ну было бы странно не знать собственную сестру. Мы с ней как бы на одном горшке выросли. Так что… думаю, она за тебя по моей просьбе заступится. Тем более, я сам виноват, она как лучше хотела. В голове у фотографа мысли скачут слишком быстро, цепляясь друг за друга. Слишком много совпадений. Слишком много нестыковок. Сейчас, когда можно думать, а не агрессировать, он начинает складывать одно к другому. Хотя, всё ещё есть пробелы. — Арс? — кавказец осторожно садится, так, чтобы видеть глаза любовника, склоняет голову на бок, — Причём тут Дарина? Тебя ведь прислали от какой-то там крутой порностудии. Для пробного сета. — Чего? — Попов не может скрыть удивления. И каким бы хорошим актёром он ни был, Серёга видит искренность эмоций, видит, что это не игра, — У тебя вместе со спермой мозг вытек? Какая порностудия? Я подиумная модель, Серёж. Теперь охуевают оба. Откровенно и так ярко. Матвиенко ошарашенно осматривает павильон, пытаясь понять хоть что-то, пока Арсений натягивает на себя простыню, кутаясь в неё до самых ушей, ровным счётом не понимая ничего вместе с ним. — Стас сказал, что нужна пробная съёмка, чтобы заключить контракт с порнушниками. Попросил меня поработать, хотя я на грани увольнения, — озвучивает он свою мысль, — потому что я провалил большой проект. — Дарина сказала, что договорилась со Стасом, что тот впихнёт меня на съёмки к своему другу, который работает в Италии, чтобы мне обновить портфолио и продвинуться от образа мальчика-хипстера до чего-то более серьёзного, — в свою очередь выдаёт Арс, нахмурившись, — и либо я сейчас чего-то не понимаю… — ...либо нас обоих наебали, — заканчивает за него мысль Матвиенко. Глаза в глаза. Оба понимают, что не понимают ничего. Оба понимают, что охуевают от происходящего. И оба же понимают, что сейчас это не имеет никакого значения. У Серёги внутри что-то рушится, ломается с треском. Он тянется к Попову резко, сжимает в объятиях, снова целуя, хрипло выдыхая в его губы, закрывая глаза. У Серёги внутри всё на свои места встаёт. Не было других. Не было! И сейчас, когда Арсений так ласково сжимает в своих ладонях его лицо, отвечая так же голодно и ласково одновременно, он понимает, что и сам с другими никогда до конца не был. — Мне никто не нужен… — слишком откровенно и громко после столь длительного разрыва, слишком пафосно, но иначе не выходит просто. У них ведь всегда так было. Крайности. И никакой золотой середины. — …кроме тебя, — в ответ выдыхают родные губы, пока руки обнимают крепче. И всё остальное больше не имеет никакого значения.