Бесплотные земли +45

Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
Роулинг Джоан «Гарри Поттер»

Пэйринг и персонажи:
призрак Фреда Уизли/ Плакса Миртл, Фред Уизли, Миртл Уоррен
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Романтика, Ангст, Юмор, Драма
Размер:
Миди, 24 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Когда Фред Уизли умер, ничего не закончилось. Точнее, кое-что только началось. Например, когда тебя оплакивает Плакса Миртл, такое может начаться...

Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде

Примечания автора:
Написано на четырнадцатый тур феста редких пейрингов «I Believe» на ключ: "Мы бессмертны и никогда не умрём". На фесте фик занял третье место :)
17 января 2018, 03:32
Было темно и пыльно. Фред лежал под какой-то грудой хлама в крайне неудобной позе. Вставать не хотелось: он слишком хорошо помнил, как оказался здесь, и, в общем, понимал, что пытаться подняться на ноги, стряхнуть с себя эти обломки, щебёнку и чем там ещё его засыпало, бессмысленно. Фред Уизли всегда был реалистом.

Чуть поодаль кто-то тихонько плакал. Голос был женский, и Фреду отчаянно не хотелось узнать, что это плачет мама, или Джинни, или Анджелина. Он вообще не хотел бы, чтобы его оплакивали. Но голос не казался знакомым; может, этой женщине нужна помощь? Морщась — скорее по привычке, чем из-за реального дискомфорта, — Фред медленно поднялся на ноги. Как он и ожидал, тело попросту прошло сквозь набросанный на него мусор.

А здесь ли на самом деле его бренное тело? Никого нет, значит, бой закончен; да не оставили бы его здесь лежать! Наверняка утащили и сложили где-нибудь вместе с остальными. Почему же тогда?..

Фред нахмурился и замотал головой. Неважно, не время сейчас. Надо выяснить, кто там плачет.

Он пошёл на голос. Стены словно бы раздвигались перед ним, но на самом деле не раздвигались, он не знал, как можно было это описать. Будто бы шагаешь в желе, и оно подаётся под твоим телом, расходится в стороны, пропуская тебя.

В пустом коридоре прямо на полу сидела Плакса Миртл и плакала. Обычное дело, вообще говоря.

— Ты чего? — спросил Фред. Его собственный голос теперь звучал немного иначе, непривычно. Наверное, потому он и плач Миртл не узнал — или, может, потому, что она не завывала, как обычно, а просто плакала, очень обычно, как нормальные люди.

Когда он задал вопрос, Миртл перестала реветь и подняла голову.

— Так положено, — серьёзно сказала она. — В замке появился новенький, надо встретить.

— Рыданиями? — уточнил Фред.

— Ну да. Когда ребёнок рождается, он плачет, а остальные просто смотрят. Когда человек умирает, ему обычно не до слёз. Но ты родился наоборот, надо, чтобы кто-то плакал.

— А почему именно ты?

— Не знаю. Мне назначено. Наверное. Я так думаю. — Она посмотрела на него озадаченно и добавила: — Просто я всегда так делаю.

— Ладно, раз ты встречаешь меня на пороге новой, мнэ-э, проехали, в общем, может, ты мне расскажешь, чем там дело кончилось?

Миртл равнодушно пожала плечами.

— Наши победили. Все славили Гарри Поттера, потом убежали. А он даже не посмотрел на меня! А я ему помогла, между прочим!

— Кто не посмотрел, Гарри?

— Ну да, Гарри! Тоже мне герой!

Миртл надулась, но реветь, к счастью, не стала. Потом она словно бы спохватилась и сказала:

— Ой, я же должна показать тебе наш мир.

— Какой ещё ваш мир?

— Не ваш, а наш. Ты теперь один из нас.

— А, ну да, точно.

Фред, конечно, знал, что некоторые люди, умирая, превращаются в призраков. Знал он и что не каждый раз можно точно указать причину, почему именно этот вот человек просто умер, как нормальный, а этому теперь до скончания века ходить и греметь цепями. Так что, в общем, не сказать чтобы он удивился, скорее даже обрадовался: всё ещё не закончилось, у него впереди куча приключений! Но если вдуматься, так ли много он знал о привидениях? Ну, сквозь стены проходят. Ну, память у них сохраняется. И что? И всё. Кто сказал, что не может существовать ещё Призрачная Британия, в которой они, волшебники, — всё равно что магглы?

Миртл с решительным, но одновременно скучающим видом потащила его куда-то. Было видно, что для неё то, что она сейчас делает, — поднадоевшая рутина, однако исполнять её Миртл собиралась со всем тщанием.

— Отсюда, — поясняла она, — тянутся призрачные коридоры. Он опоясывают весь замок, так что мы можем появляться в любом месте, и нам для этого не обязательно проходить сквозь стены.

— А что, с этим какие-то проблемы? Ну, типа лимит прохождения сквозь стены в сутки?

— Посмертишь с моё — поймёшь, — буркнула Миртл, но, снизойдя к глупости и неотёсанности новичка, пояснила: — За стенами бывают люди. Случается, что появление в комнате или коридоре идущего по своим делам призрака мешает.

Она многозначительно помолчала, давая понять, как относится ко всему этому. Плохо она относилась.

Фред и Джордж излазили Хогвартс вдоль и поперёк, они знали здесь все потайные ходы, заброшенные и давно забытые коридоры, их задницы сдирали древнюю паутину даже в нишах, завешенных гобеленами, которые не отодвигали веками, — до той самой минуты, пока двум рыжим братьям срочно не понадобилось спрятаться от Филча. Этих коридоров они не видели совершенно точно. Итак, действительно ещё один мир, невидимый, сокрытый от всех, у кого есть тело. Таинственные Бесплотные земли, куда может пройти лишь избранный... Ничего себе!

— А что тут ещё есть? — спросил он, вертя головой.

Коридоры чуть светились, но в целом казались обычными, каменными, со стен местами свисала паутина, только ни одного паука не было видно. Ниши, в нишах рыцари, кое-где вытертые гобелены... Интересно как!

— Есть зал для собраний, — ответила Миртл, — зал для смертенин, но его редко используют, обычно собираются где-нибудь на половине живых.

— Половине? — изумился Фред. — Призрачный мир такой большой?

— Да нет, — скривилась Миртл, — просто так принято говорить. Ну, вроде как говорили: «на женской половине», даже если той половины было три комнаты в большом доме. Ещё есть прятальные места, их много, чтобы всем хватило. Там можно побыть одному. — Она вздохнула. — Только мне вот, например, некогда. Я должна быть в своём туалете. Люди такие беспокойные! Казалось бы, закрытый женский туалет, ну зачем туда ходить? Но нет! Не туалет, а проходной двор какой-то. Причём мальчиков туда ходит больше, чем девочек! Безобразие! Люди из него, похоже, устроили себе прятальное место, а мне следи за этим всем.

Фред слушал её нытьё вполуха; в конце концов, это же Плакса Миртл, она скучная, вот ведь незадача, ему теперь жить... или как она сказала, смертить? — с ней и такими, как она, но больше, наверное, с ней, остальные тут совсем древние.

Но Хогвартс же! Целый тайный мир! С ним Фред не соскучится. Он мечтательно улыбнулся. Кажется, смертить ненамного менее интересно, чем жить. Фред обернулся, чтобы привычно перемигнуться с Джорджем, — мол, правда ведь, братишка? — но сзади была пустота.

Сердце защемило, и хотя он понимал, что никакого сердца у него на самом деле нет, захотелось приложить руку к груди, чтобы унять его. Жизнь Фреда Уизли была довольно весёлой штукой, хотя в ней и хватало неприятностей. Он хорошенько запомнил давно полученный урок: боггарта отгоняй Ридикулусом. Чем страшнее, тем веселее надо смеяться, и тогда все беды как-то сами рассасываются. Но смеяться без Джорджа было совсем невесело. Вот если бы можно было ему тут всё показать, побродить с ним по светящимся коридорам...

А пока он ведь даже не знает, что Фред не совсем умер, что можно прийти и поговорить с ним! И мама не знает, и отец, и вообще никто! Фред остановился посреди коридора, поражённый тем, как мог забыть об этом, оставить их там горевать.

Надо срочно сказать матери, Джорджу и остальным, что он в порядке, что смерть — это не страшно, что они все ещё погуляют у него на смертенинах... Фред не разбирая дороги рванул прочь из Хогвартса, в конце концов, что тут разбирать, он теперь сквозь стены ходить может!

Стены, похоже, были против. Фреда отбросило назад, мягко, но неумолимо, как будто он ударился в большой, зачем-то поставленный вертикально матрац.

— Ты не сможешь уйти, — сказала Миртл. Она следовала за ним: может, чувствовала за новичка что-то вроде ответственности, а может, просто любопытствовала.

— Почему?

— Ты умер за Хогвартс. Теперь твой дом здесь.

Фред поднял голову и посмотрел на темнеющие где-то высоко своды.

— Эй, ты! С чего ты вдруг решил, что я за тебя помер? Я не за тебя, слышишь! За брата, за семью, отпусти меня, мне надо к ним!

Хогвартс безмолвствовал.

— Ты умер за Хогвартс, — уверенно повторила Миртл. — Ты светишься розовым по краям.

— Розовым?! — возмутился Фред и принялся рассматривать свои призрачные руки. — Да ничего подобного!

— Мне видно так. Может, другие видят иначе, я не знаю. Но какое-то время после смерти у каждого привидения такой, — она показала руками нечто вроде большого мешка, — ореол. Если он розовый, значит, этот человек умер за Хогвартс. Тогда точно никуда не уйти.

— Но я не умирал ни за какой Хогвартс! — возмутился Фред. — Только не хватало!

Миртл промолчала. Она была уверена, что знает истину, так не всё ли равно, что думает глупый мальчишка, только сегодня переставший быть смертным?

Она не так уж часто видела новичков, и большинство из них вскорости покидали Хогвартс. До сегодняшнего дня она ни разу не видала розового ореола, только слышала о нём; остальные были обычными, голубыми, желтоватыми или ярко-белыми по краям. У них у всех были друзья, семья, и они рвались туда, где их, как они думали, ждали. Потом, конечно, всё случалось как всегда, но Миртл этого уже не видела. Когда она сама умерла, все близкие люди и даже те, кого она хотела бы видеть близкими, изгладились из памяти довольно быстро, а ещё быстрее ушли из сердца. Там осталась лишь Оливия Хорнби; сначала Миртл думала, что остаются грустные переживания, гнев, омерзение, но всё оказалось проще: как ей объяснили другие призраки, с миром людей они навсегда были связаны лишь одной нитью — памятью о собственной смерти. Почти-Безголовый-Ник любил рассказывать о том, как она случилась, Кровавый Барон раскаивался в своих поступках, которые к ней привели, а Миртл было важно отомстить. Интересно, что станет делать этот новенький? Уж это-то она увидит, коль скоро он не может сбежать отсюда! Миртл торжествующе улыбнулась. Теперь у неё наконец будет товарищ, надолго, и он никуда не денется. Она станет рассказывать ему обо всех своих горестях, жаловаться, как её обижают злые студенты, и если он будет милым, даже покажет ему свои любимые водосточные трубы, по которым можно так ловко скользить, если хочется — бесшумно, изящно огибая повороты, а если вдруг придёт охота — с гулом и грохотом, сотрясающим весь замок. Со временем к нему привыкнут здешние обитатели, и он получит какое-нибудь имя, например Грустный Рыцарь, или Стенающий Юноша, или Огненный Страж.

Если он не совсем дурак, ему здесь понравится.

В зале для собраний понемногу собирались призраки. Весть о том, что появился новенький, постепенно доходила до всех, и бесплотные обитатели Хогвартса стекались отовсюду, чтобы встретить его. Миртл стояла, гордо выпрямившись, и держала новичка за руку. Все должны были знать: это она его привела!

— Грустно приветствовать вас, юноша, — торжественно произнёс Кровавый Барон, поклонившись. — Жаль, что вы присоединились к нам столь юным.

Барон смотрел устало и грустно. Ему совсем недавно пришлось нападать на тех, кто когда-то считал его своим покровителем.

Фред хотел сказать: «Здравствуйте, Барон», но потом подумал, что не стоит желать здоровья тому, кто давно умер. Кажется, здесь таким вещам придавали значение.

— Я... — он запнулся. А, почему он должен выкручиваться?! — Я на самом деле рад вас видеть, вот что. Я вообще рад, что вижу вас, а не валяюсь там, ничего не чувствуя. Я Фред Уизли, сэр.

— Ваше имя не имеет особого значения, юноша, — ответил Барон, и в его голосе явно слышалось сочувствие. — Пройдёт совсем немного времени, и вы его забудете. Имя связывает нас с миром живых и очень быстро перестаёт иметь значение. Скоро вы получите другое.

— Тоже от живых, — заметил Фред, чуть приподняв бровь.

— Верно, — не стал спорить Барон. — Но это уже будет именование вашей новой, неживой ипостаси, понимаете?

— Юный Страдалец, — мечтательно произнесла Миртл, — или вот кто-то из студентов упоминал красивое: Рыцарь Печального Образа...

Фред поморщился.

— А никак нельзя, чтобы меня звали Этот Смешной Парень? Или там Рыжий с Помпоном?

— У тебя нет помпона, — фыркнула Миртл.

— Хм, точно, нет. Недоработочка. Надо исправить.

— Как ты это исправишь? Я вон даже резинки с волос снять не могу! Представляешь, как они мне надоели?

— Тебе известно, что такое научный поиск? Человеку свойственно стремиться к знаниям! Я непременно найду возможность завести помпон, без него мой образ категорически неполон! Он не соответствует моему характеру!

Призраки смотрели на него с лёгким интересом. Подплыл Почти-Безголовый-Ник, сделал вид, что хлопает его по плечу.

— Ничего, друг мой, скоро вы изменитесь! Характер меняется, и очень быстро. Вот я, например, при жизни был унылым рифмоплётом, представьте. Смерть ожидает нас в тиши ночной и в утренней заре...

— Но вы же не можете помнить этого, сэр Николас! — возразила Миртл.

Почти-Безголовый-Ник ничуть не смутился.

— Мне кажется, что было именно так. Наверное. Я смутно что-то помню, читал о себе в какой-то книге.

Фред смотрел на призраков, таких торжественных, грустных, и ему хотелось взорвать в этом зале какобомбу. Чего он не хотел совершенно точно — так это перестать быть собой, перестать смеяться и сочинять шутки, а вместо этого начать вздыхать, заламывать руки и декламировать грустные стихи.

Но ведь есть ещё и Пивз, он весёлый и... И он не призрак, это приходится признать.

Что-то Фреду расхотелось смертить. Но, похоже, его не спрашивали, а значит, придётся менять правила игры. Эти ему не нравились.

Как это сделать, не имея ни малейшего понятия о том, как существуют призраки, он не знал, но был полон решимости разобраться.

Кровавый Барон терпеливо разъяснил ему то, что, видимо, разъяснял всегда: что каждый призрак Хогвартса должен найти себе место здесь, некое занятие или роль, исполнение которой станет важно для всех.

— На это требуется время, — говорил он, — но в конечном счёте привидение понимает, чего от него хочет Хогвартс и что оно готово дать Хогвартсу. И тогда начинается истинное осмертенение — когда находишь себя и становишься частью этого мира.

Фред промолчал, не стал говорить, что уже точно знает, чего хочет: взорвать это болото, развесить кругом цветные гирлянды, выложить надувными шариками неприличные надписи и научить здешних призраков, что быть унылыми и торжественными скучно.

Правда, вряд ли они согласятся. Но это ведь и к лучшему: достойная задача для вечной жизни! Ну, то есть, для вечной смерти, или как это правильно сказать?

Фред посмотрел на Миртл. Развеселить Плаксу Миртл — задача почище убийства Волдеморта. Может, начать с Толстого Монаха? Он, как-никак, из них наименее уныл.

Миртл вдруг всхлипнула.

— Ты вот не можешь уйти отсюда, — сказала она, — а я могла! Но мне запретили, представляешь? Гадкая Оливия пожаловалась на меня в министерство! Но ты знаешь, Железный Грегори может выходить, и если тебе нужно, я могу его попросить, чтобы он зашёл к твоей семье и сказал... Ну, если нужно.

Фред кивнул.

— Будет круто.

Что он, собственно, знал о Миртл? Она не больно-то тусовалась с другими призраками, а от одиночества любой взвоет. Может, они и поладят.

Джордж появился немедленно. Не дослушал речь Железного Грегори, наверняка длинную и выспренную, а сразу аппарировал в Хогсмид, а оттуда бегом припустил в Хогвартс. Фред ни на секунду не сомневался, что так и было, и Джордж это подтвердил.

— Вот засада, я не могу тебя обнять! — зло сказал он. — Ненавижу этих...

— Да ничего, Фордж, — Фред ободряюще улыбнулся, — ты ведь и так всё знаешь про меня, а я про тебя...

Отчего-то было грустно, и Фреда это очень злило. Он ведь хотел порадовать Джорджа, а выходило что-то совсем не то. Злость в нём вела себя как-то странно, как будто накапливалась где-то в груди и животе твёрдыми пузырьками и бродила, пользуясь тем, что у него теперь не было костей. А потом, прямо посредине сбивчивой, взволнованной и очень дурацкой речи Джорджа о том, как он переживал и как круто, что Фред есть хоть так, шарики решительно собрались вместе и вдруг выстрелили наружу, прямо из Фреда.

Джордж замолчал. Он стоял и сосредоточенно смотрел, как по нему стекает разноцветная краска и уныло, торжественно ссыпается золотистое конфетти.

— Как ты это делаешь, чувак? — серьёзно спросил он.

— Без понятия, — раздражённо ответил Фред.

— Чувак, это бомба, ты понимаешь или нет? Если ты научишься это... эту... — Джордж сделал руками неопределённый жест и не закончил фразу, — мы сможем это круто продать.

— Ты прав, — подумав, сказал Фред. Злость унялась, уступив место мыслям о бизнесе. — Но вот незадача: я не знаю, как это делаю. А, и ещё одно: мне нужен помпон. И как-то приделать его. Это важно! Я не собираюсь быть Стенающим Гондоном или Задротом-с-Перекошенным-Лицом.

— Помпон, — кивнул понимающий Джордж, и тут в коридоре появились мама с папой и всё испортили.

Нет, Фред понимал, им больно и грустно, ему тоже было больно и грустно, но вынести слёзы, страдания и заламывания рук он не мог. Честно постарался утешить маму, поддержать отца, но потом...

Он сам не знал, что сделал, но Хогвартс мелко-мелко задрожал и где-то вдали чей-то голос, похожий на детский, тоненько запел детскую песенку, которую они с Джорджем горланили, гоняя гномов, когда сами были немногим выше тех гномов. Каменные стены вспучились и теперь были в мелкую пупырышку, а затем прямо внутри замка пошёл цветной дождь. Аляповатые бумажные бабочки, похожие на тех, которых им наколдовывала когда-то мама, только пострашнее на вид, летали по коридору, на них падали цветные капли, но им это ничуть не мешало, просто их белые бумажные крылья окрашивались безумными узорами. Посередине всего этого безобразия стоял очень серьёзный жаб, огромный, ростом с профессора Флитвика, одетый в ярко-красный фрак, и важно дирижировал не в такт. Рыцари, ржавевшие в своих нишах, с лязгом вскинули вымпелы, привешенные рядом с ними на палках, так, словно это трубы, и громко «задудели» в них, издавая кто мелодичные звуки, кто нарочито жуткие, кто неприличные. Пупырчатые стены меняли окраску, создавая цветомузыку, о которой когда-то рассказывал Ли. Родители озирались обалдело, Джордж — радостно. Фреду было вперемешку грустно и весело. Странное чувство.

— Мам, пап, — негромко сказал он, но его голос странным образом перекрыл все остальные звуки, — я же есть, чего вы плачете? Вы меня не потеряли. Я уехал, как Чарли, как Билл, и теперь мой дом здесь. Но я не исчез совсем, я здесь, со мной не случилось ничего такого уж плохого.

— Просто ты не рядом, — легко сказал Джордж, но Фред чувствовал, как каждое слово падает из его рта будто камень.

— Просто я чуть дальше, чем ты привык, — поправил он. — И у меня теперь своя, особенная работа, не такая же, как у тебя. Вот и всё. Ну и ладно, планы никогда не сбываются до конца.

— А какая у тебя работа? — спросил отец, и Фред понял, что дело сделано. Он ещё не понимал как, но оно было сделано.

— По-моему, я должен следить, чтобы в Хогвартсе не было слишком много порядка. Не больше, чем нужно, если ты понимаешь, о чём я.

Отец с готовностью кивнул.

— Понимаю. Да, это отличная задача для тебя. Ты справишься.

— Артур, а ты знаешь, эти пятна не отчищаются, — задумчиво сказала мама. — Спасибо, сынок, как же мы теперь домой пойдём? Наверное, попрошу Минерву камин раскупорить, нельзя же в таком виде на улицу... Артур, ну что ты смеёшься?..

Они и правда смеялись! Фред чувствовал их смех. Он шуршал пузырьками сквозь его бесплотное тело, и Фред откуда-то знал, что боли в этом смехе столько же, сколько и веселья, — если не больше. Боль вылетала из мамы, папы и Джорджа цветными брызгами — точно так же, как из него самого.

И хорошо.

Пообещав найти повод навещать его почаще, они ушли. Фред удовлетворённо огляделся вокруг. Больше ему не было грустно: грусть лужицами стояла на полу, брызгами и пятнами украшала стены, присела ему на плечо бумажной, заляпанной краской бабочкой.

— Что ты наделал здесь?! — раздался вопль Миртл. Она поражённо сверкала очками, хвостики возмущённо подпрыгивали, когда Плакса Миртл вертела головой. Фред посмотрел на это — и расхохотался.

Когда он прекратил смеяться, Миртл плакала. Неожиданно и совершенно непривычно, без завываний, просто очень горько, похоже на то, как оплакивала его, когда он только умер. Бумажные бабочки облепили её и бегали по мантии. Фред встревожился.

— Эй, ты чего?

— И ты... — всхлипнула она. — И ты тоже! Смеёшься! Все смеются надо мной, все! Все живые и мёртвые! Никто не... — она сглотнула и заговорила чуть чётче. — Я для всех — только развлечение, это же так смешно, девчонка в очках, обхохочешься! Малявка, голосок тоненький и живёт в туалете! В цирк ходить не надо, сходи в туалет к Миртл и посмейся, глядя, как она ныряет в унитаз!

— Ты смешная, — сказал Фред и осёкся. — Я не в том смысле, чтобы насмехаться. Просто это, ну, забавные рассуждения. Эм, как сказать-то... Я смеюсь не надо тобой, а потому что ты смешная.

— А в чём разница? — удивлённо спросила Миртл.

— Когда смеются над человеком, смеются над его глупостью, или неуклюжестью, или ещё над чем. А когда смеются просто потому что человек смешной, это, ну, весело. Человек принёс тебе радость, ты смеёшься, что непонятного?

Миртл надулась. Фред вспомнил, какими разрушениями это может обернуться, и поспешно сказал:

— Слушай, может, покажешь мне что-нибудь? Ты наверняка знаешь тут всё вдоль и поперёк!

— Уже нет, — со значением сказала Миртл, демонстративно оглядывая разноцветный коридор с подсыхающими лужами на полу.

— Кстати, как это убирать? — Фред снова рассмеялся. — Это вообще можно убрать?

— Ну конечно, — важно ответила она, — ты что, думаешь, ты первый призрак, который здесь дебоширит?

— Да уж, наверняка нет.

Миртл явно не могла понять, обижаться на него или нет, то хмурилась, то глядела с подозрением, но если он над кем-то и смеялся, то над собой, и она понемногу успокоилась. Припомнила пару случаев, когда в разгромленный призраками кабинет или коридор заходил Филч и разражался бранью, думая, что теперь ему придётся всё это убирать.

— Как-то он и в самом деле убрал, представляешь? Директор ему потом, конечно, сказал, что не надо этого делать. Я тебе сейчас покажу.

Миртл подошла к стене и мягко, неторопливо прошла сквозь неё, потом вернулась обратно. Теперь у неё в руках было что-то наподобие прозрачной плёнки, которую она потянула — и плёнка начала сползать со стены, будто шкурка.

— Вот они, твои художества, сейчас уберём их.

Миртл тянула и тянула, сворачивая плёнку, сматывая в клубок; потом остановилась и прикрикнула на него:

— А ты чего стоишь? Бери с противоположной стороны и тоже сматывай! Здесь долго убирать, ты здорово накуролесил.

Фред нерешительно прошёл сквозь стену. От его движения от неё словно бы отделилось что-то, как будто действительно начала отставать плёнка. Фред просунулся обратно и понял, что может ухватить плёнку рукой. Она была тёплая, мягкая и немного клейкая.

— Не давай ей к себе прилипнуть! — немедленно подала голос Миртл. — Она в некотором роде часть тебя, отделилась недавно и может всосаться обратно.

Фред содрогнулся. Получать обратно злость, боль и грусть он не хотел, поэтому быстро стал сматывать плёнку в большой, неаккуратный клубок, который и не пытался стать круглым, а скорее норовил превратиться в кривобокий эллипс, тяготеющий к форме гриба.

Скоро стена освободилась от плёнки полностью, рваными лохмотьями та сошла с потолка, и остались лишь лужи на полу. Бабочки бестолково метались по коридору, не понимая, что происходит, некоторые садились на пол, опуская крылья в цветные лужи.

— Когда смотаем всё, они исчезнут, — сказала Миртл.

Фред кивнул и продолжил сматывать. Наконец плёнка с чавканьем оторвалась от пола и закончилась.

— Теперь лужи, — решительно скомандовала Миртл и окунула свой клубок — намного более аккуратный, чем тот, что получился у Фреда, — в ближайшую лужу, ярко-лиловую. Подождала, пока та впитается, и пошла к следующей.

Фред кивнул и стал делать то же.

Провозились они в итоге немало времени, но наконец всё было сделано.

— Куда их теперь? — Фред кивнул на два больших, разбухших разноцветьем клубка.

— В прятальное место, любое. Поднимай, понесли. Тут рядом есть одно, положим туда, чтобы далеко не тащить.

Прятальное место оказалось ярким светящимся коконом, прилепленным к стене призрачного коридора, будто гнездо. Миртл решительно полезла туда, пропихивая разноцветный клубок перед собой, и Фред тоже пошёл за ней. Внутри прятальное место оказалось таким же, каким снаружи: плотным коконом из светящейся эктоплазмы, где не было ничего вообще, только уверенность, что здесь тебя никто никогда не найдёт. Миртл положила клубок и выскользнула прочь. Фред ненадолго задержался и видел, как медленно-медленно принесённая ими плёнка погружается в светящиеся стены кокона, словно в трясину.

Когда он вышел, Миртл не было. Наверное, ей надоело ждать его, и она ушла. Фред побрёл по коридору, рассматривая надписи на стенах, полустёршиеся портреты, рыцарей в нишах. Вскоре он понял, что этот коридор собран из маленьких кусочков копий других коридоров, будто паззл: вот эта надпись находится недалеко от Слизерина, а этот портрет висит на пятом этаже, и его недавно отреставрировали. Рыцарь из тайного хода — Фред узнал его по почти отвалившейся ноге — повторился четыре раза, но вымпелы рядом всегда висели разные. Фред ещё не знал, как можно использовать знания об этом новом мире, но на то человеку и дана фантазия, чтобы решать такие проблемы! Столько всего вокруг, целая новая страна, Бесплотные земли, и он, Фред Уизли, странствует по ним, открывая... ну, что-нибудь. Что-нибудь ему непременно откроется.

Когда из стены высунулась пухлая прозрачная рука и поманила его, Фред не задумываясь прошёл сквозь эту стену. В конце концов, он призрак, что с ним может случиться?

С той стороны стены, в коридоре ещё более заброшенного вида, стоял Толстый Монах.

— Ну как, юноша, разобрались здесь слегка?

— В процессе, — уклончиво ответил Фред.

— Ну, я смотрю, силы уже попробовали и дело себе нашли.

Фред почесал в затылке.

— Я не совсем уверен, что что-то нашёл, сэр. Оно меня, кажется, само нашло.

— А, ну да, так всегда и бывает. Расскажете?

Фред прислушался к тому, что творилось у него внутри. Если бы он оставался во плоти, то сказал бы, что у него урчит в животе, но сейчас, кажется, это были мысли, которые почему-то роились совершенно не там, где им следовало.

— Ну, я хочу, чтобы люди больше смеялись. Но не просто так, а чтобы от смеха им становилось лучше. Нам с Джорджем всегда становилось лучше, когда мы шутили или вытворяли что-нибудь интересное. А вокруг нас было множество унылых людей, которые тряслись над тем, как бы не нарушить какое-нибудь правило, и постоянно ходили угрюмые и нервные. Мне иногда казалось, что Пивз потому и швыряется в них всяким, что не может перенести этого уныния.

— Это верно, — хохотнул Толстый Монах, — если соблюдать правила ревностно, но не взяв в толк зачем, радости не будет никакой, тревоги одни. Вы правильно придумали, молодой человек, — он подмигнул Фреду. — Напомните наконец бедным детям, зачем им дана магия.

— И зачем, по-вашему? — Фреду внезапно стало интересно, что думали на этот счёт несколько сот лет назад, когда жил Толстый Монах.

— Для радости, разумеется! Чтобы работа была не так тяжела, а отдых — приятен и весел. Чтобы жизнь свою не тратить на ерунду, которую можно получить, лишь взмахнув палочкой, а заниматься истинно важными вещами: веселиться, радоваться и славить Господа за то, что так чудесно всё устроил.

— Отчего же тогда все здесь такие грустные? Вы ведь бывшие волшебники!

— На самом деле, должен признаться, разок у нас появилось привидение-маггл. Давно это было, мало кто помнит. Он быстро ушёл отсюда, этот долговязый тип, но этот, как его, прецедент зафиксирован! — Толстый Монах назидательно поднял палец, весьма напоминавший мясистую сардельку. — Но вообще они все такие грустные, потому что люди вообще не умеют радоваться жизни. Да вы оглядитесь вокруг! — Он развёл руками, словно пытался обнять сразу пару бочонков с вином. — На портретах все с постными лицами, преподаватели уроки ведут с постными лицами, Визенгамот заседает — молоко скиснуть может от этих физиономий! Господь создал мир прекрасным, но люди не желают этого видеть, ни живые, ни мёртвые. Я пытаюсь открыть им глаза, но безуспешно. Пивз давно отчаялся и просто срывает на них злость. Ему, знаете ли, обидно, что он, существо неживое, больше знает о том, сколь прекрасна жизнь, нежели те, кто живёт. И ещё — что глупые люди могут больше, чем умный он. Вы уже нашли себе любимые места, юноша?

Фред растерянно заморгал. Толстый Монах сменил тему как-то слишком резко и немного непонятно.

— Ну... У меня много любимых мест в Хогвартсе...

— Нет, — Толстый Монах покачал головой. — Теперь, когда вы умерли.

Фред задумался. И правда, что-то изменилось. Ему больше не хотелось в башню, где можно сесть на подоконник, свесить ноги и чувствовать, как тебя обдувает ветер. Не хотелось на квиддичное поле, сесть на трибуны поздним вечером, сидеть и смотреть. И даже на берег озера...

Да, точно. Теперь он понял. Ему не хотелось на берег, он предпочёл бы оказаться внутри озера. Стоять в воде и чувствовать, как она проходит сквозь него; гладить её пальцами, вспоминать, как её прикосновение ощущается кожей.

Надо найти Миртл. Она любит всякие трубы, плескаться в воде, она покажет ему...

— О, я смотрю, вы что-то поняли, — улыбнулся Толстый Монах. — Что ж, не буду мешать вашему поиску, юноша.

И он провалился сквозь каменный пол, не попрощавшись. Фред очень порадовался такому повороту событий и отправился искать тот самый туалет. Пришлось именно что поискать: он ещё плохо ориентировался в Бесплотных землях. Кроме того, когда он наконец попал в «человеческую» часть Хогвартса, ему в голову пришла светлая мысль: что как только его кто-нибудь увидит, вновь начнутся слёзы, стенания и заламывания рук, которые ему совершенно не хотелось множить. К тому же, эти встречи означали непременные рассказы о том, кто ещё умер, а он не хотел об этом знать. Поэтому Фред продвигался осторожно, сперва выглядывая из стены, чтобы убедиться, что здесь никого нет и путь свободен.

Народу в Хогвартсе осталось мало, и в основном все кучковались в Большом Зале, библиотеке и гостиных факультетов. Не заходить туда было вовсе несложно.

— Миртл! — крикнул он, залетев в туалет. — Миртл, ты здесь?

Никто не ответил. Фред полетал туда-сюда, пытаясь привыкнуть к тому, что теперь может не только ходить. Заглянул в один из унитазов; воды там не было. И то правда: кто же станет подавать воду в закрытый туалет? Её наверняка перекрыли.

Но как-то же Миртл его затапливала! И потом, Фред точно помнил, что здесь можно было умыться и набрать воды, они с Джорджем это делали!

— Миртл! Мне нужна твоя помощь.

Она молчала. Может, её и вовсе здесь нет? Фред подумал ещё немного.

— Миртл, никто кроме тебя в целом свете не знает того, что мне нужно! Пожалуйста! Это можешь только ты, мне не к кому обратиться!

За спиной у него что-то плеснуло. Он обернулся и увидел насупленную Миртл.

— Скоро этот туалет надо будет переименовывать в мужской. Знаешь, когда здесь в последний раз была девочка?

— Несколько лет назад? — предположил Фред.

— Ну, всё же не настолько давно. Драко приводил какую-то сокурсницу умыться в октябре, кажется. Он знал, что я дам воду, если попросить.

— Вот! Именно это мне от тебя и нужно! Ты умеешь управлять водой, Миртл, научи меня! Я ведь совсем ещё свеженький призрак, я ничего не умею, как младенец, уа-уа!

— Главное — не заставляй тебя перепелёнывать, я не умею. Что ты хочешь понять?

— Я толком сам не знаю, мне хочется воды, понимаешь? Воды. В воду. Я не знаю, как сказать.

Миртл посмотрела на него прищурясь, медленно подошла, взяла за руку и повела куда-то. Он попытался оглядеться, понять куда, но она прикрикнула:

— Не по сторонам! На меня смотри! Недавно умершие не могут это сами, или делай что я говорю, или научишься лет через тридцать.

Фред послушно уставился на неё. Чуть вздёрнутый носик, сердитые глаза, на одном стекле очков маленькая вмятина. Не отводить взгляд. Вздёрнутый носик. Едва заметный шрам под глазом. На лоб прилипла прядь волос. Круглая оправа. Ухо... Не отводить взгляд! Носик... Вокруг что-то быстро-быстро замелькало, как будто Фред катился кубарем, но он смотрел только на Миртл, уцепился взглядом за её колючий взгляд и не отпускал. Было страшно, из-за этого отчаянно хотелось острить, но нельзя: она немедленно примет на свой счёт и обидится.

А потом они оба оказались в воде. Она текла мимо них, словно бы они были твёрдые, и приятно холодила.

— Видишь её? — сказала Миртл. Вода текла мимо её лица, отражалась в стёклах очков и была видна с обеих сторон головы. — Посмотри.

Он с трудом отвёл глаза и смотрел, как текут прозрачные струи.

— Впусти её, — шепнула Миртл. — Она хочет внутрь тебя, хочет течь свободно, чувствуешь? Ей мало места. Ну же, дай ей дорогу.

Фред смотрел на воду, и ему казалось, что она на него сердится. Явился тут, занял место, предназначенное для неё... Он подняд руку и попытался представить, как сливается с водой, растворяется в ней...

— Её впусти в себя, а не себя в неё! — резко взвизгнула Миртл. Неприятный звук её голоса привёл Фреда в себя. — Её в себя, — повторила она уже спокойнее, — не наоборот.

То есть это вода становится им? Вливается в него, как в прятальном месте растворялись цветные клубки? А потом выливается, куда там ей надо...

Тихо плеснув, вода заполнила наконец всё пространство, где они находились. Фред и Миртл стояли, глядя друг на друга, а сквозь них текла вода, и это было совершенно неповторимое, невыразимое словами чувство.

— А где мы? — отчего-то шёпотом спросил Фред.

— В водопроводной трубе.

— Но она же маленькая, а мы стоим здесь во весь рост!

— Ты правда думаешь, что для призраков это имеет значение? У тебя теперь вообще нет роста, можешь хоть в напёрстке ночевать.

— Круто!

Фред вспомнил какую-то ерунду про Лету, которую рассказывал папа, про Стикс, через который перевозят мёртвых, и про ши, не способных пересечь бегущую воду. Всё это не имело значения, просто так здорово было стоять здесь, чувствовать, как она течёт, и думать о глупостях.

— Спасибо, Миртл.

Она фыркнула в ответ, но явно была довольна, что он не забыл это сказать.

— Ты не сразу научишься сам. Первое время будем ходить вместе.

«Первое время» затянулось до поздней осени. Выяснилось, что Фред никак не мог постичь отсутствие у себя размера и вечно норовил уменьшиться, входя в трубу, но призраки не умели ни уменьшаться, ни увеличиваться, а так как он по-старому, по-человечески чувствовал, что, не уменьшившись, не пролезет в трубу, то вечно застревал перед ней.

Ещё оказалось, что он входит в Совет Призраков Хогвартса. Узнав об этом, Фред пришёл в ужас, но что ж поделаешь, судьба бывает жестока даже к Уизли. По счастью, выяснилось, что Совет Призраков собирается редко и решает по-настоящему важные вопросы, например, как помочь людям в ремонте Хогвартса или как лучше подурачиться на Хэллоуин. Но унылые и торжественные речи по-прежнему навевали на Фреда скуку, поэтому на Совете он всегда садился рядом с Миртл и тихонько комментировал ей самые зубодробительные пассажи. Миртл смотрела на него с наигранным осуждением, но вскоре начинала хихикать в кулак.

Когда Хогвартс заполнился студентами, Фреда охватила непонятная тоска. Ему хотелось выйти к людям, он чувствовал, что должен это сделать, но как именно и зачем, он не понимал, так что начал просто бродить по спальням ночью в надежде на умную мысль, потерявшуюся где-нибудь под кроватью: а вдруг она решит прийти именно к нему в голову?

Вместо мысли он наткнулся на плачущего мальчишку. Тот забился в угол слишком большой для него кровати, уткнулся в подушку, чтобы его не было слышно, и рыдал, сотрясаясь всем телом. Первый курс, Хаффлпафф. Что такого могло с ним стрястись? Фред просунулся за задёрнутый балдахин целиком и тихонько позвал:

— Эй! Что случилось?

Мальчишка шарахнулся и испуганно уставился на него. Вихрастый, со вздёрнутым носом, точь-в-точь как у Миртл, и очень бледный.

— У тебя что-то случилось? — переспросил Фред. — Я могу помочь?

Первокурсник смотрел на него с недоверием, но потом всё-таки сказал:

— Да ничего у меня не случилось. По дому скучаю просто. Я никогда не уезжал надолго...

Фред кивнул. Такое он понимал; они с Джорджем нередко утешали малявок в гриффиндорских спальнях.

— Конечно, скучаешь. Все скучают по дому, а дома скучают по тебе. Но ты представь. Вот наступают каникулы, ты приезжаешь, весь такой суровый, с палочкой, и родители говорят: «О, ты вырос на целую голову, сынок! Совсем взрослый стал!», а ты им в ответ: «А ещё я выучил пятнадцать заклинаний!», а потом ты приходишь домой, и все вокруг говорят: «О, ты вырос на целую голову, совсем взрослый теперь!» — это у взрослых дежурная фраза, они обязаны её сказать, — и ты такой важный, и между делом бросаешь что-нибудь такое: «Когда я пил чай с профессором Флитвиком...», или: «Профессор Макгонагалл как-то говорила мне с глазу на глаз...».

Фред корчил смешные рожи, говорил на разные голоса, и наконец мальчишка успокоился и даже стал улыбаться. И тогда он понял.

В начале учебного года в Хогвартсе всегда хватало одиноких и несчастных детей. Вскоре по замку поползли слухи: если тебе грустно и ты не можешь совладать с тоской по дому, приди вечером к портрету Митры Фальшивого, постучи три раза по его раме и скажи: «Эй, рыжий, расскажи мне, почему я смешной?». И появится рыжий, и ты узнаешь от него тысячу интересных вещей, смешных историй и почему ты смешной. А взамен он заберёт твою грусть. Вытащит её из тебя, смотает в клубок и унесёт куда-то, называя это платой за свои байки.

Увидев однажды у портреты Митры Фальшивого госпожу директора, Фред почему-то нимало не удивился. Вышел, не дожидаясь, пока она постучит по раме, и сказал:

— Они хитрые все, удрали и бросили всё на вас. Пойдёмте, профессор, вам надо проветриться.

Она охнула, приложив ладонь ко рту, узнавая Фреда, а он решительно схватил её за руку и потащил. Сквозь стены, сквозь портреты — она директор, в конце концов, Хогвартс вежливый, расступится. Вытащил её на Башню, поставил в оконном проёме и, глядя, как ветер треплет её волосы, стал рассказывать. Как они с Джорджем, жестоко обманутые старшекурсниками, искали её подтяжки, которые непременно расскажут им самые страшные тайны трансфигурации, но почему-то нашли только злого Филча; как пытались уговорить Толстого Монаха провести пару занятий по истории магии вместо профессора Биннса; как пробрались на кухню и пытались там что-то приготовить, и что из этого вышло...

Она плакала. Но и смеялась тоже.

В тот вечер Фред устал неимоверно.

Проводив госпожу директора до спальни и картинно утерев призрачный пот с призрачного лба, когда за ней закрылась дверь, он вдруг наткнулся на Почти-Безголового-Ника.

— А знаешь, — без обиняков начал тот, — ты меняешься!

— Меняюсь? — растерянно переспросил Фред.

— Ну да, — Почти-Безголовый-Ник кивнул, но голова почему-то не отвалилась. Он смотрел серьёзно. — Когда человек умирает, из него уходит... что-то. Ну то есть я хотел сказать, из него уходит душа, но речь не о том. Призрак — это не точный слепок человека, в его характере имеются некие изъятия. Какие именно, почему именно эти — никто не знает, но всем, как ты понимаешь, интересно. Кровавый Барон считает, что уходит шелуха, наносное, а остаётся то, что составляет сущность человека.

— То есть сущность Кровавого Барона заключается в том, что он уныло стенает?

— Ну, на самом деле существует и противоположная точка зрения: что то главное, что в нас есть, уходит вместе с душой, а остаётся своего рода образ. И ещё много теорий есть. Но главное — ты меняешься, и это связано с тем, что ты умер. Вот вспомни, какой ты был?

Фред задумался. Он помнил, как они с Джорджем играли, как придумали всякие интересные забавы, но каким при этом был он сам? Таким же, как Джордж? Или это нечестно — смотреться в брата как в зеркало и говорить: вот, я точно такой? Он ведь толком не помнит...

— Видишь? Ты вроде как ничего не забыл, а вроде как ничего и вспомнить не можешь. Это смерть, она оглушает, как если бы тебе сильно дали доской по голове. Начинают казаться важными другие вещи, вылетают из головы родня и друзья... И через какое-то время ты перестаёшь быть человеком по имени сэр Николас де Мимси-Дельфингтон, перестаёшь помнить, что значило быть этим человеком, теперь ты Почти-Безголовый-Ник, ты и вправду становишься им.

— Что вы пытаетесь мне сказать, сэр?

— Чтобы ты не удивлялся ничему. Ты можешь начать странно думать, странно поступать. Принимай это и иди дальше, вот и всё.

— Так я вроде... — начал Фред, но Почти-Безголовый-Ник, не слушая его, уже поплыл дальше по коридору и ушёл в стену.

Миртл иногда была милой, а иногда раздражала неимоверно. Если отвлечь её, заболтать, она начинала смеяться и острить в ответ, но чуть только инициатива в разговоре переходила к ней — и она начинала заламывать руки и рассказывать о том, что жизнь тлен, смерть тлен и вообще весь мир — юдоль неизбывной скорби, от которой нет спасения. Фреда это невероятно злило. Однажды они даже поссорились всерьёз и три дня не разговаривали, но Миртл это надоело, и она прилетела мириться сама.

— Я не обижаюсь на тебя, — мягко попытался объяснить ей Фред, — просто когда ты рассказываешь, как ужасен мир, мне хочется заорать тебе в ухо и хорошенько стукнуть тебя кочергой.

— Да что хорошего может быть в мире? — патетически воскликнула Миртл. — Ты сам-то подумай! Кругом лишь боль и страдания, и завывающий ветер колышет иссохшие стебли...

— Ты это в какой-то книжке вычитала?

— Ты несносен! Ну хорошо, скажи, что хорошего ты видишь в нашем смертении? Хоть что-нибудь назови! Только по-настоящему хорошее, стоящее!

Фред подумал.

— Мы бессмертны и никогда не умрём, — наконец уверенно сказал он.

— Но мы уже умерли! — взвыла Миртл.

— Именно! Это значит, что нам больше никогда не придётся это пережить. Знаешь, умирать довольно неприятно, круто точно знать, что больше это не случится с тобой.

— Знаешь, обычно люди умирают всего один раз, и это с нами уже случилось!

— Так я об этом и толкую, чего ты кипятишься? С нами это уже случилось, всё, можно не бояться! Ты вдумайся, самый страшный страх у человека — это страх смерти, и мы от него избавлены!

— Страх смерти?.. — удивлённо прошептала Миртл, словно вспоминая, была ли у неё когда-то такая странная штука.

— Ну да. Все люди боятся смерти, и ты боялась. А теперь ты вовсе забыла об этом страхе, разве не здорово?

Миртл долго молчала, а потом, так ни слова и не сказал, ушла в стену и не появлялась ещё с неделю.

Потом Фред с ужасом узнал, что она приставала ко всем, кто имел несчастье заглянуть в её туалет, а если туда никто не заходил, сама находила кого-нибудь и расспрашивала о страхе смерти.

Наконец она явилась к Фреду, тихая и серьёзная, и сказала:

— А знаешь, это просто ужасно неприятно говорить, но я была неправа. Оказывается, самого страшного, что есть в мире, мы действительно лишены. Правда, я не вижу, отчего бы мир стал из-за этого лучше, он просто не так отвратительно плох.

— Ну посмотри же! — Фред взмахнул рукой — и на стенах распустились цветы. Уронил несколько капель недавно отобранной у студентов грусти на пол — цветы выросли прямо у него под ногами, почти настоящие, закачали головками на тонких стеблях. — Разве это не красиво?

В окно влетела огромная пучеглазая сова, точнее, презабавная птица с телом голубя и головой совы, несуразно большой и смешной, покружила по комнате, надрывно, торжественно каркнула и рассыпалась серебристой пыльцой. На подоконнике немедля появилась ярко-синяя лягушка, разинула рот и вдохновенно зачирикала.

— Разве не здорово, что мы можем сделать такое? Ну перестань дуться, я же знаю, что тебе нравится!

Миртл тяжело вздохнула — мол, ну что с тобой поделать! — и милостиво улыбнулась.

— Ладно, — сказала она, — что-то хорошее в мире действительно есть, пожалуй.

С криком ликования Фред сорвал цветы, выросшие у его ног, и, опустившись на одно колено, с нарочито дурацким выражением лица преподнёс ей букет.

— О, возьми же эти прекрасные цветы, прекрасная дева, — завопил он дурным голосом, — и пусть они знаменуют мою радость от того, что ты наконец признала это, ййу-ху!

Миртл не выдержала и рассмеялась, потом сделала книксен и взяла букет.

— Ах, спасибо, сэр Дурацкий Рыцарь, — нежно прощебетала она.

— Дурацкий Рыцарь! — вскочив, заорал Фред. — Она назвала меня «Дурацкий Рыцарь», о, счастливый день!

Она хохотала, а он чувствовал, что делает всё отчаянно правильно, — так, как никогда не делал при жизни.

Джордж приходил часто, являлся из Хогсмида через один из тайных ходов. Поставить в известность о своих визитах госпожу директора он, само собой, и не подумал, но Фреда это волновало в последнюю очередь. Они сидели прямо на полу и говорили, говорили, говорили, пытались разобраться в том, как работает эктоплазма, как можно протащить призрачные штучки в реальный мир и управлять ими, как, наоборот, забрать что-то из мира людей в мир призраков... Фред радовался, что их разговоры были о делах: получалось как раньше, будто никто из них ничего не терял.

Но в Бесплотные земли он Джорджа не водил. И не только потому, что человеку нечего там делать; странное дело, но теперь у Фреда Уизли имелось что-то своё, что он не делил ни с кем, совсем ни с кем, даже с Джорджем. Раньше такое было немыслимо, но сейчас... В этом что-то было, определённо. И кажется, Фреду это начинало нравиться.

А ещё он нашёл замечательный способ придуриваться над студентами. Точнее, нашли-то они с Джорджем его довольно давно, но сейчас срабатывало намного чаще и лучше. Он с таинственным и загадочным видом рассказывал доверчивым младшекурсникам всякую ерунду, например, что если научиться делать десять новых заклинаний за неделю, специально для тебя эльфы испекут пирог и никому кроме тебя его не дадут. Или что если сварить идеально самое сложное зелье из учебника, то портрет Снейпа, висящий в директорском кабинете, прекратит корчить из себя маггловскую картину и улыбнётся. Следить за тем, как легковерные студенты отрывали время от священного безделья и упорно трудились, а потом разыскивали по всему замку директорский кабинет, было весьма забавно.

Слухи о странном рыжем призраке и его рассказах, иногда отчаянно правдивых, а иногда жестоко лживых, ползли и ширились. Это было весело. В конце концов, зачем ещё нужен призрак, если не затем, чтобы о нём говорили?

На самом деле среди призрачных обитателей Хогвартса была своя иерархия, они выпендривались друг перед другом, пугая людей и ведя счёт напуганным, но это Фреда не интересовало. Быть крутым в том же, в чём все, каждый дурак может, ты попробуй возглавить список, которого до тебя вообще никогда не было, причём так, чтобы об этом узнали и признали это крутым все. А Фред умел делать то, чего не умел больше никто: смешить Плаксу Миртл, заставлять студентов учиться и носить помпон.

Помпон был его самой страшной тайной. Притащенный, разумеется, Джорджем, пролежавший несколько недель в прятальном месте, а перед тем хорошенько обработанный самыми секретными чарами братьев Уизли, помпон напитался эктоплазмой и теперь был словно бы заключён в коробочку из неё. Несколько нехитрых... ну ладно, хитрых уловок, и эктоплазма прилипла к эктоплазме, а помпон водрузился на воротник Фреда. За ним приходилось следить, время от времени он отваливался, и Фред цеплял его куда-нибудь ещё.

О помпоне говорили все призраки, спорили, допустимо ли такое вообще, а Фред гордился и иногда разрешал Миртл его потрогать.

Миртл наконец научилась смеяться в ответ на шутки, не злые, конечно. Но было в ней то, из-за чего Фреду иногда хотелось уйти от неё подальше: злость. Миртл была в целом милой, добросердечной, готовой помочь, но внезапные вспышки ярости в ней пугали Фреда; почему-то ему казалось, что он может заразиться этим и тоже летать по замку, выкрикивая ругательства, например, в адрес слизеринцев. Это было бы глупо, но разве призраки не делают глупостей?

Бедняга Оливия Хорнби, которую Миртл ненавидела, вызывала у Фреда жалость, и скрыть это не удавалось. Миртл замечала и набрасывалась уже на него, кипя от возмущения. Однажды она принялась колотить его так остервенело, что он испугался, не смешается ли их эктоплазма окончательно. Это происходило в её туалете, и Фред обречённо смотрел, как поднимается вода. Опять трубы разорвёт сейчас шальная девчонка.

— Но почему ты мстила Оливии, а не истинному виновнику твоей смерти? — попытался он воззвать к её здравому смыслу, в конце концов, его у Миртл хватало.

— Я мстила первопричине! Понимаешь? Если бы не гадкая Оливия, я не пришла бы сюда!

— Ты сотню раз до того приходила сюда, и ничего с тобой не случалось!

— Случалось! Я плакала!

— Но не потому, что приходила сюда! И вообще, слушай, ты пришла в женский туалет, что здесь делал мужчина?

— Я не знаю! Не успела спросить.

— Так разве не это — главная неправильность? Разве не этот парень виноват в твоей смерти?

— Я не знаю! — взвизгнула Миртл. — Он же не говорил мне ничего! Он не сказал: «Ты сейчас умрёшь», или: «Я хочу, чтобы ты умерла», или: «Убей её!», или «Авада Кедавра!», он просто там был, и я вышла посмотреть на него!

— Ну да, а Оливия Хорнби просто дразнила тебя. Она тоже не говорила: «Пойди в туалет, и пусть тебя там убьют!», в чём разница? В том, что ты не знала того парня, кто он и что делал в туалете, но знала и не любила Оливию? Миртл, ты просто решила обвинить её в том, что кто-то другой тебя убил, вот и всё! Это несправедливо.

— А запирать меня в Хогвартсе было справедливо?!

— У Оливии был выбор? Она не могла жить спокойно, ты преследовала её на каждом шагу!

— Ты злой, злой! — закричала Миртл и, громко завывая, попыталась прыгнуть в унитаз, но Фред схватил её за руку — и вдруг рука схватилась. Он растерялся всего на мгновение, а потом ухватил покрепче и потянул Миртл к себе.

— Перестань. Я не злой, я тебе правду говорю просто. Ты поступила глупо и была за это наказана, вот и всё, что с тобой случилось. Но разве вышло плохо? Миртл, ну посмотри же! Ты любишь Хогвартс, его водопровод, его канализацию, и озеро, и плескаться в водосточных трубах, когда идёт дождь. Разве бы ты заметила всё это, если бы до сих пор гонялась за Оливией? Разве полюбила бы так? Зачем тебе та Оливия, если вместо неё ты получила красоту и радость?

— Но я умерла из-за неё! — гнула своё Миртл.

— Не из-за неё, а из-за того, кто тебя убил! Но если бы не умерла, сейчас ты уже была бы дряхлой старухой, про которую все говорили бы: наверное, когда-то она была красавицей, но теперь — вы только посмотрите на неё! Ты ходила бы, опираясь на палку, и ждала смерти, а так ты всегда молодая, ты можешь вечно наслаждаться тем, что любишь, и никогда не умрёшь! Зачем тратить вечность на страдания, Миртл?

— А ведь Оливия уже состарилась, — задумчиво произнесла она, — и скоро умрёт. Интересно, она помнит меня?

— Тебя забудешь, — фыркнул Фред. — Если у неё есть дети, внуки или хотя бы племянники, она слышит о тебе постоянно, не сомневайся. А после того, что ты ей устроила, она будет помнить тебя, пока окончательно не впадёт в маразм.

Миртл недоверчиво посмотрела на него и тихо спросила:

— А ты правда не считаешь меня дурочкой из-за того, что я люблю в дождь кататься по водосточным трубам?

— Что ты, конечно нет! — совершенно искренне заверил её Фред. — Это же очень круто и весело! Я сам с удовольствием буду так делать, если тебе это не помешает. А если помешает, — он хитро прищурился, — что-нибудь придумаю.

— Не помешает, — тихо пискнула Миртл и потащила его за собой.

Они прокатались по водопроводу всю ночь. После полуночи разразилась гроза, и стало особенно интересно. Они вылетали из труб, взмывали над внутренним двором Хогвартса, сквозь их призрачные тела лил дождь и били молнии, и было так невероятно здорово, что Фред впервые подумал: «Как же удачно я умер!».

И не вспомнил о Джордже. Он понял это только на следующий день, и мысль принесла облегчение.

Фред Уизли отпустил своего брата, а это значило, что теперь тот наконец сможет жить. Никто не держит живых так крепко и так безжалостно, как мёртвые.

Вечером он снова явился к Миртл.

— Снова хочешь кататься? — спросила она, улыбаясь.

— Вообще спросить хотел. Почему ты всегда одна? Ну, была раньше. Здесь же столько призраков, они тебе не нравятся?

— Они не любят меня, потому что я, — она кривляясь протянула: — де-евочка. Вроде как слишком мала, чтобы относиться ко мне серьёзно.

— Да какая ты девочка! — возмутился Фред. — Ты старше моей матери, примерно бабке ровесница!

— Ну, спасибо, — ехидно заметила Миртл, — за чудный комплимент! Сразу видно, ты умеешь обращаться с женщинами.

Он прищурился.

— А что такого? Ты разве от возраста старишься? Ну-ка, ну-ка, покажи мне хоть одну морщину!

— Эй, не хватай меня!

— Я тебя к свету разворачиваю, ищу старческие морщины!

— Да какие морщины, шут гороховый!

— О, вот, нашёл, нашёл!

— Да это от смеха же!

— Да? Вот не повезло! Но я ещё поищу!

Так они часто хохотали вдвоём, и, странное дело, Миртл стала меньше обижаться на каждое не так сказанное слово. Хотя, наверное, странным это казалось только ей: Фред-то знал, что на того, с кем часто смеёшься вместе, обижаться сложно.

Ещё сложно было думать о Миртл как о девочке. Не то чтобы он пытался, но глаза говорили ему совсем другое, чем остальные органы чувств, например уши, и время от времени Фреду приходило в голову, что надо бы помнить: перед ним ребёнок. И тут же в душе поднимался протест (и иногда вырывался наружу мыльными пузырями, отчего-то шершавыми): какой ребёнок?! Ребёночку этому под семьдесят!

Тем не менее, на свидание Фред приглашал Миртл немного смущённо. Может быть, потому, что считал Бесплотные земли в большей степени её домом, чем своим.

Она согласилась, просияв, и немедленно забросала его вопросами: куда, когда, что будем там делать?

Той ночью студентов разгоняли по кроватям пинками. Всем хотелось посмотреть на невиданное зрелище: как два призрака занимаются виндсерфингом на Чёрном Озере. Волну Фред, разумеется, гнал сам, вместо досок они использовали днища старых, давно развалившихся лодок. Фред обработал их, как свой помпон, с заклинаниями помог Джордж, и теперь вся школа как заворожённая смотрела на них с Миртл, а они хохотали, валились с досок, снова забирались на них и катались, катались, катались, не желая останавливаться.

Берег наконец опустел, только их собственный смех и плеск воды оглашали окрестности, и Фред решил, что пора. Он остановил волну, днища лодок плавно опустились на ровную гладь озера, и теперь они с Миртл стояли на лунной дорожке, серебристой, как они сами. Глаза Миртл за толстыми стёклами очков радостно сверкали, она смотрела на него и ждала.

Фред потянулся к Миртл, и их губы слились в поцелуе... А потом не только губы.

— Эй, что ты делаешь?! — возмутился Фред, пользуясь тем, что на самом деле ему не нужно было использовать рот, чтобы издавать звуки. — Мы же оба призраки и прекрасно можем касаться друг друга! Зачем ты проходишь сквозь меня?!

Губы Миртл уже были где-то в районе его затылка. Она крепко обхватила его руками — и вся прошла сквозь него, после чего, очутившись у него за спиной, расхохоталась.

— Но это же так смешно! Забавно, весело, при-коль-но! Разве нет? Мы вроде как целуемся, а вроде как и нет.

— О, я понял! Это такой специальный призрачный поцелуй, никто кроме нас так не может!

— Да уж, совсем никто! Не представляю, чтобы Кровавый Барон и Толстый Монах вдруг принялись так целоваться!

Они рассмеялись, уж больно дикая картинка предстала их воображению.

— Ой, да, если они и решили бы поцеловаться, то это было бы очень пафосно, с молитвой и стенаниями!

— Монах перебирал бы чётки!

— А Барон пытался бы завывать прямо посреди поцелуя!

— О-ох!

Они смеялись до слёз, потом снова целовались «специальным призрачным поцелуем», а когда им надоело, Миртл потащила Фреда с водопровод, и они там выдували пузыри и дудели «Зелёные рукава», которые Миртл очень любила.

Филч ругался сквозь сон, обзывая Пивза последними словами. Профессор Макгонагалл открыла глаза, приподнялась на локте, прислушалась, узнала песню и, удовлетворённо заснула снова. Первокурсники, не привыкшие пока к такому, сбились стайками в гостиных и шёпотом рассказывали друг другу страшилки, на ходу выдумывая, что же происходит в глубине стен замка. Полная Дама посапывала, и не думая просыпаться. Миссис Норрис, сидевшая на подоконнике одного из заброшенных коридоров, тихонько подпевала, иногда прерываясь, чтобы лизнуть лапку.

***

— А что будет потом? — спросил мальчик. Его глаза горели, он готов был слушать рассказы о Хогвартсе бесконечно, и даже страх перед распределением притупился, Глэдис видела это совершенно точно. Уже пора было расходиться: им, старшекурсникам, — к каретам с фестралами, первачкам — к лодкам, и потому Глэдис скороговоркой закончила рассказ:

— Потом к тебе придёт Рыжий Обманщик и начнёт рассказывать всякие истории. Слушай его внимательно и думай хорошо! Некоторые из них правдивы, и таким советам надо следовать, чтобы не случилось беды. Но иногда он отчаянно врёт, просто чтобы развлечься. Не попади впросак, поверив в такие россказни!

Она подмигнула ему и пошла к каретам. Первокурсник, совершенно счастливый, побежал на зычный голос, звавший таких как он.

Глэдис забралась в ближайшую карету и, поплотнее запахнувшись в мантию, — моросило, и она немного замёрзла, — принялась мечтать о том, что ей принесёт новый учебный год.

В закрытом женском туалете перед большим зеркалом вертелся призрак.

— Не могу понять, — задумчиво сказал он, — куда сегодня приделать помпон?

— На лацкан, конечно, — немедленно отозвался откуда-то из унитаза гулко звучащий голос, — как цветок. Сегодня же праздник!

— Хм, наверное, ты права, — важно кивнул Рыжий Обманщик и начал прилаживать помпон.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.