ты шептал, что я был твоим всем

      Вот и все. Уплывает сквозь пальцы, растворяется и стирается из жизни. Выжигается на сердце самой сильной болью, самой глупой надеждой. Что же делать теперь? Как продолжать теперь жить? Как собрать себя с пола, когда и собирать-то больше нечего?       Ноа в пыль стерт, разодран на куски и опустошен, словно выскоблили все внутренности, все чувства. Ноа потерян и утопает в надежде, в беспросветной печали и вере, что происходящее нереально. Такого не может быть. Финн больше не его, Финн теперь чужой и далекий, дальше звезд и меридиан, хотя на расстоянии протянутой руки. А Ноа скулит и воет в подушку, в рукав куртки, в плечо Хлои, и трясется, потому что дышал раньше Финном, а теперь больше нечем. Теперь отобрали и лишили кислорода, лишили всего, бросив подыхать.       Ноа ждет каждый день, каждую неделю, каждый месяц, что вернется, что одумается, что заметит вновь, как заметил когда-то. Что залечит раны и согреет, соберет разбитое в крошево сердце. Ноа ждет, что Финн вновь будет рядом, верит слепо, что Финн не разлюбил, надеется, что любил хоть какое-то время, потому что сам Ноа настолько глубоко в него, настолько в безумной агонии, что болит все.       Он на успокоительных, пьет их пачками и едва дышит, отхаркивает вязкую слюну в унитаз, когда тошнота к горлу, и рукой стирает влажные дорожки со щек. Он в беспорядке полнейшем и не удивляется, почему Финн больше не с ним – к чему, если есть красивая Милли, которая целует лучше, улыбается мягче, сияет ярче. Которая лучше во всем, которая не дрожит хлипким листом на кафельном полу в туалете своего номера, не в силах вырвать из своих вен бывшего парня. Которая не тонет доверчиво в неправильных, обреченных на крах отношениях, которая не сгорает после, когда бросают. А Ноа горит заживо и дышит тяжело, собирает по крупинкам в своем сердце все короткие моменты с Финном и почти загибается от боли.       Шнапп угасает медленно, слыша родной голос за стеной, в соседнем с ним номере, но смеющийся уже с другой. Финн больше и не разговаривает с ним, избегает взглядом и не подходит ближе, чем на три метра. Игнорирует существование Шнаппа, а Ноа дышит только им, сбивает в кровь костяшки пальцев об облюбованный уже кафель и не спит по несколько дней подряд. Он позволяет себе это между съемками, когда на пресс-релизах, а не перед Дафферами, которые вопросами бы завалили, отчитали и с заботой отправили бы за помощью по врачам. Оттого только между съемками, в номере отеля, под голоса бывшей лучшей подруги и бывшего родного и близкого.       Он срывает связки и калечит горло, винит себя за все, что мог сделать или не мог. Он надеется и верит, что Финн спасет, поймет что натворил и постучит в дверь, но проходят месяцы, слабеют руки и нарастает отчаяние. Не уменьшается любовь.       Финн в мыслях и снах Ноа, в воспоминаниях сладких, с ним, и наяву горьком, с Милли. Ноа терпит боль дикую, любит и ждет, как наивный дурак ждет, что вернется, когда вокруг твердят, чтобы забыл. Иначе не получается, потому что больше ничего и нет у него. А Финн спасать, кажется, и не хочет, отдаляется все сильнее, и словно и не были никогда близки, не дышали друг другом, не горели вдвоем. И Ноа жаль, безмерно жаль, что упустил момент, что не уследил и потерял Финна так просто, из-за глупой интрижки Вулфарда в одном из клубов с мисс Браун. Ему так жаль, что потерял, но перестать любить не может. Словно вплетено под кожу, в код ДНК, во все существо. Не перестать никак, гореть и терпеть, молить ночами, чтобы пусть не зажило, но не болело так сильно.       И Ноа в отчаянной любви, со сломанным всем внутри и надеждой, что вернется, потому что не раз говорил ответное люблю ему, как сейчас говорит Милли. Он ждет, как дурак, и вдыхает снова.