my sweet

Техён сидит на верхней ступени пролёта чёрной лестницы, между третьим и четвёртым этажом, и вдруг сладко-сладко потягивается, подняв плечи и уперев руки в колени, прижмурив глаза так, словно его жизнь – чудо, что такое. Он потягивается, широко и словно бы довольно улыбаясь, тянет носки синих форменных теннисок в сторону собеседника, и буквально мурчит: - Хорошо, ты меня трахнешь. А потом открывает глаза, и смотрит так, словно плетью бьёт, словно кусок вырывает, прямо из щеки, прямо из горла. Глаза у него чёрные-чёрные, чернее черноты. Он смотрит так, взглядом хлещет, наотмашь, больно, а улыбаться не перестаёт, только голос делается хриплым и очень густым, когда он договаривает прямо в глаза, в самые зрачки: - Но ты наденешь чулки. - Чего?.. - Чулки, - повторяет Техён, и взглядом держит, словно кот когтем, тонким и острым, прямо за кожу, - оденешься девчонкой, и трахнешь меня. И да, я принесу свою видеокамеру, люблю такое. Парень, буквально минуту назад бывший настолько в себе и своей победе уверенным, сейчас позорно хватает ртом воздух и пытается понять, что ответить, пытается подобрать хотя бы пару подходящих слов. Техён наблюдает за этим с лёгким интересом, но скоро скучно вздыхает и подпирает щёку рукой, сутулится и переводит взгляд на маленькое пыльное окно, сквозь него, куда подальше. - Ты… Да пошёл ты к чёрту, псих! Кажется, парень понял, что Техён не шутит, что он был абсолютно серьёзен, а значит, лучше мотать удочки, от греха подальше. - Скучно… чёрт, как же скучно. Ещё пока ни один не согласился, даже торговаться не начал. Ну, значит, не так уж и хотят. И хрен с ними со всеми. У него нихуя нет. Вообще нихуя нет, и самое большое сокровище – небольшое колечко с парой декоративных цепочек, болтающееся в левом ухе. Колечко совсем дешёвенькое, простое, и ухо довольно долго гноилось от него, после того, как Техён проткнул его обычной иголкой. У него нихуя нет, совершенно ничего, кроме выделенной школьной администрацией формы, потрёпанного синего портфеля, серёжки в ухе и максимально простенькой звонилки, украденной на одной автозаправке ещё прошлым летом. Впрочем, звонить ему некому, и ждать сообщений не от кого. Это не самый классный пункт в биографии, когда тебе почти двадцать, но в целом ничего, жить можно. Он живёт. Отец крутится на вечных временных работах, сменяющих друг друга, как картинки в калейдоскопе, и то, что не уходит на оплату жилья и еды, он пропивает. Впрочем, еда – не совсем то, что является систематическим. Этот престарелый мудак стоит у Техёна поперёк горла, и он ждёт, когда, наконец уже, со второго раза, закончит чёртову школу, и сможет работать, конечно же, на самого себя. И не так, чтобы ему нужна какая-то уж особенно красивая жизнь, просто хотелось бы не быть нищим. Хотелось бы не делить крохотную гипсокартонную коробку с алкоголиком, только и делающим, что ноющим, скандалящим или распускающим руки. Хотелось бы жрать раза три-четыре в день. Впрочем, это звучит куда сквернее, чем есть на самом деле. Зато папочка не мешает жить так, как хочется. Ему никто не мешает. Даже учителя, давно потерявшие надежду вразумить не глупого, но фатально равнодушного к учёбе парня, не лезут особо, просто держат второй год подряд, поняв, что всё остальное бесполезно. Был бы дурак – выгнали бы, не задумываясь, а так, вроде, и придраться особо не к чему. Ну, это если не считать придиркой то, что его оставили на второй год в выпускном классе. Техёну не мешают девушки, потому что он не заводит отношений; ему не мешают друзья, потому что у него нет друзей; ему не мешают угрызения совести, потому что он вытравил из себя эту заразу уже давно, и теперь у него нет совести; ему не мешают убеждения и личностные догмы, потому что убеждение у него одно: всё, что имеет смысл – свобода. Он живёт так, как хочет (ну, почти, ок), он думает, что хочет и говорит всё, что вздумается, совершенно не запариваясь. Вообще не запариваясь. И ему г.л.у.б.о.к.о п.о.х.у.й на то, что о нём думают, кем считают, и что болтают за его спиной (да если даже и в лицо). Он просто ждёт своей лучшей жизни и ужасно, ужасно, ужасно изводится скукой. И да, маленький нюанс – он не трахается ни с кем, и вся эта чушь про чулки и видео, - лишь способ отогнать очередного спесивого (зачастую – малолетнего) самца, кои, по неведомой причине, западают на Техёна тоннами. У Ким Техёна нихуя нет, он ест в школьной столовке, и, в целом, ему плевать, каково это на вкус, лишь бы желудок не пустовал. Он будет выкаблучиваться, безусловно, но немного позже, а пока можно и потерпеть. Немного паршиво от середины осени до начала весны, потому что выглядеть плохо он ненавидит, это действительно очень бесит, а все эти шмотки от социальной помощи, это просто мрак какой-то, голым и то приличнее было бы. И симпатичнее. Техён думает о себе будь здоров всякого. О, конечно, по нему сохнут девочки, потому что он (даже если объективно) – просто зверски красив, без него страдают лучшие поп-группы страны, мировые таблоиды и европейские подиумы. Потому что он холодный и ко всему равнодушный, такой небрежный и неряшливый, а ещё бедняжка (девчонкам только дай бедняжку), и глаза у него чёрные и злые. Коктейль покруче «молотова». О, парни по нему сохнут тоже, в основном, по первой и последней причинам, плюс его фигура заставляет скручиваться в приступе суровой зависти буквально каждого представителя мужского рода, от престарелых альфонсов до героев любовной манхвы. Техён хорош на диво, весь, во всём, в каждой клетке, и это в буквальном, не фигуральном совсем. Когда наступает четырнадцатое, то, что в феврале, Ким Техён привычно разгребает свою парту в последнем ряду, перекладывая коробки и конверты из стороны в сторону. Скучно. Скучно. Скучно. Ему делается интересно, как себя ощущает человек, употребляющий наркотики. Действительно ли он сбегает от уже порядком подзаебавшей реальности? Правда ли, ему становится божественно хорошо? Попробовать было бы интересно, хотя бы что-нибудь лёгкое, но он не такой дурак. Да и не на что. В конвертах одна скучища в сердечках, а вот шоколад, это хорошо, его надолго хватит, особенно, если отец не найдёт нычку. С чего все эти парни, эти мужики, эти придурки, вбивают себе в голову, что он, Техён, вообще может спать не с девушками? У него на лбу что-то написано, или взгляд такой откровенно блядский? Впрочем, разок отсосать, и купить, наконец, краску для волос, было бы здорово. Жаль, что стошнит. В коробках и пакетиках – тошнотворная ваниль, блёстки и радужки, и Техён особо не рассматривает. Они что, реально думают, что это может кого-то привлечь? Дебилы, честное слово. А в одной коробке, простой коробке небанального для этого праздника изумрудного цвета, нет шоколадок и нет пылкого письма. В ней лежит охренеть, какой классный браслет, состоящий из нескольких кожаных шнурков, и простой тетрадный лист, сложенный вдвое. На листе каким-то тошнотворно идеальным почерком написано «ты красивый и так, но этот браслет просто должен был быть твоим». И то правда. Техён надевает браслет, прокручивает его на запястье, и ухмыляется. Точно от мальчишки. Девочки не умеют быть настолько лаконичными, не дарят цацки и не пишут настолько красивыми буквами. - Как насчёт того, чтобы сходить сегодня вечером куда-нибудь? – спрашивает незнакомый голос ближе к концу февраля. Техён оборачивается, моментально надевая одну из своих любимых масок – миленькую улыбашку, после которой, как правило, следует тот самый отхватывающий куски плоти взгляд. Техён оборачивается, и видит сначала только шикарный сверх всякой меры нос. Чёрт, красивые люди – это слабость, и как же их исчезающе мало! Но вот, нашёлся один. После носа Техён видит всё остальное, и оно вправду очень даже. Это остальное улыбается тонкими губами и смотрит до того хитрющим взглядом, что Техён даже поворачивается весь. - С какой радости? Парень не из параллельного, но не шибко малой, а значит, скорее всего, на класс младше. То есть, года на два. Прелесть какая. - Ну, - тянет обладатель носа, и бесстрашно лезет взглядом прямо в глаза, - ты носишь мой браслет. - Оу, - Техён вскидывает брови, и его «милашка» сменяется на «секси-милашку», и это, ей-богу, рефлекс, на уровне инстинктов. – Но это мой браслет. Он же на моей руке. - Твоя правда, - смеётся носатый и садится рядом, и не думая спрашивать разрешения. Лааадно, наглость – второе счастье, а счастливым быть не запретишь. Техён не спорит, но пялится откровенно и без намёка на вежливость. Рядом всё и правда красиво, и глаза весёлые, как у чёрта, как у дьявола, и пахнет от него хорошо, но, что немного портит общее впечатление – дорого. И форма, и тенниски, и часы на тонком запястье, и идеально ровная стрижка, - всё это буквально кричит ценником, и Техёну сразу перестаёт быть интересно. Богатеньких он страсть, как не любит. - Не пойдём. Поклонничек только усмехается, и пялится ничуть не менее бестактно. К этому Техёну не привыкать, хотя сейчас – раздражает. - Ты пялишься, - и зубы показывает, всего на секундочку, но на оскал похоже, он точно знает. - Ага, - незваный гость кивает и спокойненько пожимает плечом и улыбается широко, так широко. Хорошо, на самом деле, улыбается. Очень хорошо. И это тоже бесит. – Я знаю. - Я никуда с тобой не пойду, - Техён прищуривается, уже напрочь забыв быть милым, напрягается по спине, внутренне напружинивается, когда понимает, чем этот малой пахнет. Он пахнет несвободой. Красивой, уютной, но несвободой. Лучше бы он пах смертью. - Да ладно тебе, - тот, что с шикарным носом, склоняет голову к плечу, и смотрит пытливо-пытливо, щекотно, щипко, щиплется взглядом, беззастенчиво лижет взглядом по шее, вниз, ниже не по уставу расстёгнутых двух верхних на форменной белой рубашке. – Просто сходим куда-нибудь, познакомимся. Если хочешь, я даже могу согласиться на то, чтобы это было не свидание. Каков наглец! Бесит ужасно, злит, но… но Техён вдруг понимает, что этот – чуть ли не первый, с кем не скучно. Не скучно. И глаза его делаются чернее черноты, когда он очень медленно застёгивает одну пуговичку, потом вторую, прямо под горлом. - У меня денег нет, - говорит Техён, кидая свой коронный взгляд-потрошитель. Как ни странно, он никогда не стеснялся своей нищеты, и, при необходимости, всегда говорил о ней вот так просто. - У меня есть, - отмахивается настойчивый красавчик. У Техёна что-то кипит внутри, пузырится шампанским, и очень хочется показать себя во всей красе, во всей своей бестолковой злой красе. Пусть съёбывает сразу, нечего тут выпендриваться. - Да? – Техён приподнимает бровь, а потом вытягивает ноги, поднимает руки над головой, и томно потягивается, сладко прикрыв глаза. – И что же я буду продавать тебе за твои деньги? Уже придумал? Красивенький молчит, и, кажется, это крохотная победа Техёна. Это приятно, как всегда. Не приятно то, что даже этот, вероятно, окажется таким, как все. Скучным слабаком. Но тот ничего, берёт себя в руки. - Придумал. - Я не буду трахаться с тобой за деньги твоих родителей, - теперь, пожалуй, самое время сечь, полоснуть, и Техён вкладывает всю душу в свой коронный взгляд. Только этому, с носом, кажется, просто ровно. Ну, или он просто отлично держится (он просто отлично держится: от каждого чернючего взгляда у него внутри пожар и пепелище, с.л.а.д.к.а.я с.м.е.р.т.ь) но это не имеет особого значения, потому что бесит просто запредельно. - Трахаться со мной ты будешь бесплатно, - улыбается наглец, и Техён чувствует, как вспыхивают его уши, - и немного позже. А сегодня я просто угощу тебя. Эй, жизнь намного проще, чем ты… - Тебе лет-то сколько, мышка? - Восемнадцать, - совершенно спокойно отвечает парень, - Чон Чонгук, я в одиннадцатом. Ну что, пойдёшь со мной? - А мне представиться не нужно? Чон Чонгук смеётся, и он, признаться, очень красивенький. Техён смотрит, сверлит взглядом, и, сам того не замечая, буквально захлёбывается пока непривычным, таким классным запахом богатенького мальчишки. Наглого мальчишки. Смелого мальчишки. - Да перестань. По тебе сохнет три четверти школы, - ещё один горячий взгляд мажет по щеке, и Техён уже не так уверен, что никуда не пойдёт, - и я не исключение. - Какая жалость. - Я исключение, - меняет решение младший, - но не в этом. Но я правда не такой, как они все. Техён фыркает и снова потягивается, выверено и специально, чтобы рубашка приподнялась, обнажая узкую полоску кожи плоского живота, выпирающую тазовую косточку. (Если он не спит с парнями, это ещё не значит, совсем не значит, что он этого не хочет.) А потом он соглашается и идёт, чёрт знает куда, не скрывает, что курит, и курит вкусно-сочно, и говорит много и эмоционально, но позирует ещё больше, пуская в ход буквально все свои штучки разом, даже те, о которых только думал. Можно подумать, в них есть необходимость. Но Чонгук терпит, точнее – выживает в условиях яростного соблазнения, но старается оставаться внешне омерзительно спокойным, чтобы этого черноглазого побесить, раззадорить, чтобы вызвать интерес. Выживать получается, Техён буквально пылает и разве что кусаться не лезет, так пытается угадать, как пронять. (Потом Чон Чонгук всё-таки умирает трижды, больно-больно и хорошо до одурения, потому что кто выживет, целуя такой вот рот?) OWARI