Поцелуи

      Ирука любил поцелуи.       Он бы никогда не сказал этого вслух и уж тем более Какаши. Никогда бы не сознался в этом, прячась за отговорками, редкой руганью, ворчанием и отталкиванием Хатаке в неподходящие моменты. Тот либо обожал раздражать его, либо ему действительно было все равно на окружающих, с удовольствием наблюдая, как Умино пряча горящее лицо в документах, не может спрятать краснеющие кончики ушей и продолжает отталкивать упрямого мужчину.       Ирука никогда бы не признался Какаши прямо, что ему нравится, когда тот легко касается его губ своими, после многочисленных просьб Умино о том, чтобы он убедился, что вокруг никого нет на улице. Он предпочитал после этого резво отстраняться, бормоча что-то о глупости и безрассудности, прикрывая рот тыльной стороной ладони, отчего слов почти не было слышно. А Хатаке лишь довольно ухмылялся.       Ирука никогда бы в трезвом уме не притягивал его к себе темной ночью, чтобы впиться поцелуем в губы, жарко выдыхая так слишком быстро кончающийся воздух. Он помнил, как проводил пальцами по платиновым волосам, как впивался ими в столь желанные пряди, перебирая и прижимая к себе Какаши еще ближе. Как горячо шептал о том, чтобы он не уходил. Помнил, но никогда бы не признался в этом.       Порой ему казалось, что он завидует окружающим парочкам, так беззаботно воркующих друг с другом посреди улицы, задавливая окружающих демонстрацией своей любви. Потом понимал, что нет, это не зависть. Умино никогда не был сторонником подобных нежностей напоказ, мужчина уже давно вырос из такого подросткового возраста, когда хочется обязательно рассказать миру о том, с кем ты и где. Теперь это казалось детской нелепицей, и ему было достаточно того, как Хатаке обнимает его ночью. Ему было достаточно знать, что они сами знают о своих отношениях. И все же, хотелось, чтобы поцелуи были чаще.       Но он бы никогда не сказал Какаши о том, что любит эти мягкие прикосновения, порой почти невесомые, а затем перерастающие в жадные укусы. Никогда бы не признался, как быстро начинает отвечать на них. И с какой охотой.       Он любил прикасаться к Хатаке, любил все его прикосновения, но именно поцелуи делали все ощущение как-то более реальными. Более чувственными и приятными. Словно снова и снова говоря такие очевидные, по отношению друг к другу, слова: «Я люблю тебя». Да, он любил Какаши. Но никогда бы не сказал это посреди рабочего дня, лишь изредка находя в себе смелость прошептать их под покровом ночи.       Ирука каждый раз терял себя, стоило их губам соприкоснуться дома, вдали от всех. Словно все эмоции преодолевали старательно возведенную им плотину. Словно поцелуи были мольбой ответа, жаждой услышать заветные слова еще раз. И он отвечал, хоть чаще и не словами.       Ирука любил поцелуи, потому что ему казалось, что через них он может передать свои чувства, преодолев смущение, которое было невыносимым для того, чтобы озвучить их прямо. Он надеялся, что Хатаке это поймет и надеялся, что верно толкует лихорадочно блестящий взгляд в темноте напротив себя, когда чужие руки сжимали его в крепких объятиях.       Может, будь они в этом мире одни, Умино бы нашел в себе смелость говорить о своих чувствах напрямую. Но, толком не в силах объяснить, чего именно он боится, мужчина не мог пойти на поводу у сердца, постоянно спотыкаясь о завораживающий шепот рассудка. И поэтому он снова и снова ругался на Какаши из-за того, что тот «позволил себе лишнего», снова и снова прятался в бумагах, снова и снова ждал наступления ночи. Ждал, когда потеряет все преграды, которые любезно ставил здравый смысл и сможет крепко обнять его, неловко скользнув по линии чужой шеи к губам. Сможет прошептать такие простые для многих слова. Для многих, но не для него.       «Я люблю тебя»       И услышать счастливый тихий и глухой смешок, от которого сердце зайдется в бешенном стуке, а руки сами сомкнутся в ответных объятиях.       Да, он мог ворчать сколько угодно. Отрицать сколько угодно.       Но Ирука любил Какаши больше поцелуев.