Голубые небеса сделаны из боли

«Жила-была одна маленькая злая фея. Она была красивой, как и все феи на свете, у неё были волосы такого цвета, а фигурка такая тонкая, что можно было её принять за цветок сирени. Она жила под землёй, в яме под камнем, из-за него небо ей казалось серым. Её мама всегда говорила ей, что голубое небо сделано из боли. Но эту фею никто никогда не любил — её мама всячески показывала своё превосходство над ней, и маленькая фея решила доказать ей, что она вовсе не пустое место. Все боялись маленькую злую фею, даже её друзья были с ней осторожны. Из-за этого фея становилась злее и злее с каждым днём. Однажды во сне она встретила одного эльфа, маленького доброго эльфа. Он звал её наружу, чтобы показать светлый мир. Этот эльф случайно упал в яму, и они встретились наяву уже на следующий день. Он показал ей свет, вывел из ямы, но небо было настолько голубым, что маленькая злая фея едва не ослепла. Но, увидев её короткие фиолетовые волосы, её худобу и бледность, румяные добрые феи начали над ней смеяться. Маленькая злая фея убежала обратно в яму и добрый эльф не смог остановить её. А всё было из-за голубого неба, неба, которое сделано из боли». — Ну как? — Мэл подняла голову, оторвавшись от листка. Зелёная трава была точно шелковой. Ярко светило солнце на голубом, как глаза Чудовища, небе. Маленький водопад шумел под деревянным мостом, деревья стояли густым хороводом. Вдали парк медленно переходил в Волшебный Лес, густой и тёмный, но совершенно не такой молчаливый и мрачный, как Лес Кривых Деревьев на Острове Потерянных. Маленькие золотистые огоньки порхали от цветка к цветку — это хлопотали маленькие феи цветов, прилетевшие из самой Долины. Джордан, дочь двух джиннов, плетущая венок и уже с неким недоверием подглядывавшая на цветки поздней сирени, думая, как их вплести, чтобы они не походили на рога. — Мило. Идея хорошая, но совсем не раскрыта. Как пересказ читается, — ответила она честно, не отрываясь от венка. — Может, попросить кого-то написать, как песню? — Мэл отбросила блондинистые волосы на спину. Всё, что осталось от природного цвета — это их фиолетовые кончики. — Почему история такая грустная? Нам задали написать сказку для детей. Я, вот, написала историю про двух братьев-джинов. Один царь приказал им помочь победить вражеское войско, а они их не убили, а наоборот — заставили смеяться оба войска. После этого два вражеских народа подружились и между странами был мир. Джордан возложила венок на голову Мэл, точно королевскую корону. — Я — художница, а не писательница, — буркнула Мэл. — Знаешь, дети должны понять, что добро не всегда побеждает зло. — Почему же? В тебе же победило. Оно всегда побеждает зло. — Но не на Острове. То есть, оно побеждает, но не всегда, как кажется. Иногда оно побеждает очень и очень медленно. Иногда, некоторых людей нужно понять, и только тогда оно победит. Иногда зло вовсе не зло, а добро — не добро. Об этом сказка. — Добавь подробностей. Пока что это не более, чем идея. Не видно, что ты вложила такие глубокие мысли. Знаешь, Мэл, я иногда тебе завидую. Ты умеешь рисовать глубокие картины, и они глядят тебе прямо в душу, потому что твоя жизнь намного более трудная, чем у нас. Некоторые принцы абсолютно беззаботные. — Спасибо, — ответила Мэл едва слышно. Маленькая фея цветов подталкивала пчёлку к цветку, и придерживала её, чтобы она не упала. — У тебя всё хорошо? — спросила Джордан серьёзным голосом. Мэл обернулась. Джордан ждала ответа. Её яркая восточная внешность на время очаровала самого Джея. Признаться, Мэл часто рисовала её, делая героиней картин на арабскую тематику. Только эти картины были секретом, мольберты стояли, прислонившись к стене. Они были слишком мрачные в последнее время — густели цвета, усиливались эмоции. — Тебе кто-то говорил, что ты очень красивая? — спросила Мэл. — Неожиданно с твоей стороны, — лицо Джордан при этом не изменилось. Она встала и подошла к дереву, раскинувшему свои кроны над ними. Она прикоснулась к его гладкой коре, будто услышала, как оно что-то тревожно шептало. — Ведь на Острове Прок... Потерянных мы не делаем друг другу комплименты. Поэтому? Джордан пожала плечами. — Возможно. Но ты же мне ничего не расскажешь? Мэл вздохнула. Джинны всегда знают слишком многое. Они веками томятся в своих сосудах, и люди не знают, что на самом деле им известно намного больше, чем тем, кто живет под небом. Ведь чтобы узнать об этом, достаточно щёлкнуть пальцами, и весь дикий, безумный мир раскрывается перед ними, как платок на столе. — Нет, — ответила она и потупила взгляд. — Думаешь, это не очевидно, что ты написала о себе? — Джордан всё так же слушала сердцебиение дерева, но взгляд её синих глаз был пронизывающим насквозь. Мэл содрогнулась. Ей казалось, что Джордан видит её мысли, как раскрытую книгу и с легкостью может их прочитать. Ей даже представилось, как она перелистывает страницы своими тонкими изящными пальцами, как пряди волос спадают ей на щёки, когда она наклоняет голову. Мэл обратила внимание, как красиво падает тень на лицо джинна, насколько прелестным вышел бы портрет. Сейчас в её образе сочетались хрупкость и могущественная мощь, доминирующая во взгляде. — Почему же небеса сделаны из боли? Мэл нахмурилась и встала, отряхнув платьице. Она удивлялась сама себе — как можно было променять куртку с шипами на платье пастельно-розового цвета? Как Мэл умудрялась запоминать правила этикета? Дерзкое изящество сменилось фальшивой слащавостью. Ответ был один: Бен. Бенджамин. Её ласковое и нежное чудовище. «Потому что их мне показал он» — подумала она, но оставила Джордан без ответа. — А тебе кто-то нравится? — спросила она. — Мне нравился Джей, — ответила та и села у выступающих из-под земли и переплетающихся, подобно змеям, корней дерева. — И?... — Не думаю, что мы подходим друг другу. Вот так. Мэл сняла венок и принялась его разглядывать. — Я перепишу сказку, — произнесла она. — Об этом я тебе и толкую. Мэл бросила венок на плед и собрала книги. — Все-таки рисовать легче. — Сказки — это рисунки словами.

***

«Каждое утро маленькая злая фея надевает маску. Она наносит её перед зеркалом, наклеивает улыбку и обводит её помадой. Каждое утро она прячет свою сущность в книгу заклинаний и саму книгу прячет на самое дно рюкзака, закрывает его в ящике, надеясь, что в честном светлом мире никто не будет там шастать. Только вечером, когда остаётся одна в своей комнате, наедине с картинами, ога становится самой собой. Ради любви. «Я докажу, что люблю его». Она ускользает. Ускользает беззвучно. Эльф обнимает её, и ей это нравится. Он дарит ей подарки и она их сохраняет все до одного. Она собирает любой его запах, его улыбку, всё. Она живет его объятиями, его добротой и хочет быть той, кем хотят её видеть другие. — Ты счастлива? — спрашивает он её. — Конечно, с тобой.

***

— Я — сплошная фальшивка! — кричит она ему однажды, а он стоит, её не понимая. Маленькая злая фея возвращается в яму, где голубое небо скрыто серыми тучами. Где снова она рисует, утопает в настоящей себе. Отличается ли она от той себя, фальшивой? А чем настоящая она хуже фальшивки, если только не клеймом, которое поставили на неё чужие взгляды? — Прости, я не вернусь. И маленькая злая фея отдаёт эльфу кольцо. — Все любят тебя. Я люблю тебя. А как на счёт тебя? Ты любишь меня? И фея молчит. Она стоит, настоящая и молчит. — Я не хочу больше видеть голубого неба. Спасибо, что ты показал мне его. Прости. Но эти слова она не произносит».

***

— Что ж... Я сказал тебе, что люблю тебя. А как на счёт тебя? — его серо-зеленые глаза смотрят на неё с теплотой, но Мэл чувствует в сердце снежную метель. — Ты любишь меня? Глаза Бена не пронзительно-голубые, как у отца. Они серо-зеленые, почти как у неё, Мэл. Как иронично. Промокшая, напуганная, неуверенная ни в чем девушка, пойманная фея, прекрасная и злая. Какое же она ничтожество! А он — он тоже мокрый, прозрачная вода ручейками стекает по его лицу с его запутанных волос. Но он не похож на заблудшую лань, он, скорее, ласковое и нежное чудовище. «Любишь меня?» — такой сложный вопрос. Мэл это заставляет задуматься и отвернуться от созерцания раненого жизнью существа в зеркале его доброго, но уничтожающего взгляда. Его глаза полны страсти, но не опасной, не горькой и не гнилой, как на острове, и хоть яркой, но лилейной. Эта страсть укутывает в шаль, едва ощутимую, а не тащит на дно, заставляя согрешить. Любит ли она его? Ради него она пять минут назад бросилась в озеро, почти в отчаянии разрывая воду, не умея плавать. Но... — Я не знаю, какого это — любить, — признаётся она в собственном поражении. Его пальцы берут её за подбородок, но не грубо, а как рукой ласковой матери, которой у Мэл никогда не было. — Я могу научить тебя, — его голос, самый красивый, бархатный голос можно слушать бесконечно, — Я смотрю в твои глаза и не вижу в них зла. Ты умеешь любить. И тогда Мэл решила научиться.