может быть

Sometimes you gotta bleed to know That you’re alive and have a soul But it takes someone to come around To show you how

Юра иногда думал, что все отвратительно испортил именно он. С его вечным желанием казаться лучше, чем он есть, когда парень постоянно спрашивал, в чем дело, если Виктор лишний раз чихал где-то рядом. Юра ненавидел себя за то, что носил в своем рюкзаке лишние бананы, которые тот так любил, и лишнюю бутылку воды, потому что Виктор постоянно отдавал кому-то свою, но следил за своим водным балансом. Юра всегда злостно кидал ему фрукты и бутыль, внимательно следя за тем, чтобы Никифоров все словил в свои отвратительные худые пальцы. Плисецкий ненавидел себя за пьяные попытки намекнуть такому же пьяному Виктору, которому было в радость хлебать свой наилюбимейший ром, который он сам же и покупал, потому что мог по паспорту. Виктор любил три кубика льда в средний стакан и, если есть, дольку лайма, пожалуйста. Юра всегда покупал полкило сранных лаймов и замораживал лед заранее. Юра ненавидел себя за все вечера за просмотром фильмов, когда Виктор почему-то особенно мило улыбался, и морщинки появлялись вокруг его белоснежно-голубых глаз звездным сосредоточением; когда тот приносил свой собственный ноутбук и включал фильмы, которые сам и выбрал. Один из многих аспектов, в котором серебряноголовый был так же умен, как и быть выпендрежником на катке, так это в выборе фильмов. И музыки. Юра ненавидит музыку всеми истоками своей души, которые ластятся на знакомые, напечатанные изнутри на коже мелодии и слова, которые сидят в голове наковальней. Юра ненавидит все песни, под которые они смеялись и пили дорогой ром, купленный за чужие деньги, Юра ненавидел все мелодии, под которые Виктор разрешал лежать на своем плече и Юра ненавидел все слова, под которые Никифоров цеплял его губы своими, его пальцы своими, его ноги своими, его чувства мнимыми своими. Никто из них в трезвом уме и здравой памяти никогда не списывал это на слишком пьяное осознание, потому что оба по умолчанию они считали себя взрослыми людьми, которые имеют право снимать стресс с теми, кто не против. Юра улыбался на каждую фразу и быстро кивал, пока шея не начинала болеть, вспоминая чужие пальцы в своих волосах и на запястье. Юра ненавидел невидимый отпечаток воздуха на своей шее, когда Виктор дышал возле уха, прикасаясь только кончиками губ. «Может, опустишься пониже?» «Может быть» Юра ненавидел это «может быть» каждым своим наэлектризованным пальцем, которыми впивался в ребра, которыми дотрагивался холодной осенью под покрывалом до чужого тела. Хотелось кричать от детской радости, когда Никифоров засыпал на нем; тот самый Никифоров, который спал сидя, чтобы не помять волосы, тот самый, который никогда не остается у других людей с ночевками – уснул прямо на плече, в три часа ночи, в самый удушающее холодный ноябрь уходящего года. Все казалось устоявшимся и правильным до безумия, подписанное с обеих сторон молчаливым согласием на постоянность, которая заканчивалась недосмотренными фильмами, включенными альбомами тошнотворных в этом году песен и допитого до самого дна бутылки «пирата». Юра любил скидки в магазине возле своего дома, потому что тогда шанс, что Виктор придет, был выше примерно в половину. «Может быть, посмотрим тупые видео?» «Может быть»

The songs on the radio are okay But my taste in music is your face And it takes a song to come around To show you how

Юра не помнил, когда это началось и когда обрело тотальную уверенность в его мыслях о том, что это бесконечно. Вся расторопность движений и невзначай сказанные при ком-то приглашения на чай, кофе, ром, воду, воздух. На них косились скорее забавно, нежели с подозрением, потому что всем было все равно – и Юре, на удивление и почему-то, тоже. Виктор был ходящей статуей. Мраморной и с трещинами, за которыми не уследили реставраторы и которые зачем-то пытался закрасить Юра дешевой покупной краской серого цвета. Виктор стирал все заново каждую их встречу, но неумолимо приносил с собой алкоголь. Как знак согласия на обыденность. Виктор смотрелся отчаянно неуместно в каждом зеркале в доме Юры, когда тот оставался один. До сих пор трепетом и мурашками отдает по коже ощущение беспомощности происходящего, когда на спектре бесконечности внезапно на кромке подсознания просачивается мелкий намек на конец. Юра смотрел в потолок, в пол, на стакан – куда угодно, лишь бы не на светлые волосы. Куда угодно, лишь бы улыбнуться, пошутить что-то и громко матернуться, да так, чтобы соседи услышали. Виктор пришел без рома. Виктор сел и улыбнулся так сильно, что даже не было видно мраморных трещин и стертой жесткой рукой серой краски. «Может быть, он моя судьба» «Может быть» Юру скручивало пару месяцев невесомой неприятной улыбкой, от которой болели десна, словно в них до самых костей вставили длинную иглу и дергали. На каждое сообщение в соц.сетях, общие фотографии и рассказы в ухо через телефонную трубку – дергало, рвало и кровоточило. Юра тонул так стремительно в своем же недопонимании и неверье, как Виктор окунулся в призрачный фонтан всех своих исполнившихся мечтаний. Все произошло так быстро, что Юра даже не успел убрать стаканы в мамин шифоньер. Виктор больше не звонил. Рома, ясное дело, приносить даже не думал. Воспоминанием остались холодные прикосновения на шее и ключицах, отдающие то болью, то ветхим желанием. Юра иногда думал, что, кажется, это все, можно на койку и в больничку, слишком много всего да прямо на голову, снегом. Белое на белое. Грудь щемило от каждой общей фотографии, и слова с песен отпечатывались вместе с ними на венах, сплетая воедино его же фантазии и снежную зимнюю реальность. Юра убеждал себя целые две недели, что это ненадолго и пройдет так же быстро, как его теплая постель успела нагреться. Спустя месяц Юра перестал смотреть фотографии по несколько раз, и кричать внутри от нахлынувшего шума даже не хотелось. Смотрелось все иронично идеально – как в пабликах, как в сказках, как в россказнях мамы, когда она на пьяную голову в свой День рождения имела привычку пояснять за чувства. Юра это за чувства не считал и до сих пор не считает. Тогда это рвало до белка в организме, засовывало все ресницы в зрачки, в самую зияющую темноту, заставляя думать думатьдуматьдумать. Заставляя перестраивать свои собственные темницы внутри пожелтевших легких на новый лад, когда приходилось отвечать так заинтересовано, насколько же хотелось плакать. Виктор не замечал ничего, кроме темных волос и темных глаз напротив, которые были с ним теперь все время. Юра начал замечать, что теряет сам себя в них же – слишком часто наблюдая и зачем-то постоянно сравнивая несравнимое. Стаканы в шифоньере покрылись тонким слоем пыли, и Юра перестал обращать внимания на скидки в магазине возле дома. Смотреть на собственную кровать, идеально нетронутую с одной стороны казалось уже почти не безобразным. Юра перестал считать дни с последней их встречи и перестал вспоминать названия фильмов, чтобы не забыть ни один.

She’s the tear in my heart I’m alive She’s the tear in my heart I’m on fire

Только песни все еще въедались в мозги острой крапивой. У Плисецкого – сто сорок песен из шести или больше альбомов, он не помнит, он не считал. Он просто спросил название группы и скачал. Всовывал их себе в память, в материнскую плату насильно и прошивкой, а теперь не может выгнать оттуда ни единой буквы. Даже, кажется, начал искренне их любить, а не только возвращаться в те комнаты своей памяти, ключ от которых давным-давно потерял. Виктор перестал писать на третий месяц. Отвечать перестал через неделю. Юра смотрел на свое отражение в зеркале и не искал кого-то еще рядом в своей пустой квартире, когда оставался один в четырех стенах и с холодным чаем, почти разлитым на кровати. «Может быть, еще спишемся?» «Может быть» You fell asleep in my car I drove the whole time But that’s okay I’ll just avoid the holes so you sleep fine