Лечить нельзя помиловать

Вообще-то Намджун не страдает футфетишем, и это даже обидно, потому что в этом случае у него было бы железное алиби. По факту, нет ни единого оправдания тому, что творится в чёрной намджуновой душонке, и это раздражает. Юнги раздражает. Ноги его эти, тоже. Округлые, как у девочки, бёдра, наверняка очень мягкие, если сжать; маленькие острые коленки, торчащие из дырок в джинсах по пятницам; но пропадает Намджун окончательно, когда Юнги приперается в день, свободный от дресскода, в шортах. В шортах, блять! Они удлиненные, из брючной ткани, классического тёмно-серого, но это, мать твою, шорты! И Намджун сходит с ума, потому что над кромкой носочков - преступно, непозволительно хрупкие и тонкие лодыжки, обтянутые полупрозрачной кожей косточки. Если бы Намджун страдал футфетишем, у него было бы оправдание и, скорее всего, сердечный приступ. Оправдания нет, а приступ, кажется, на расстоянии вытянутой руки. - Ты что делаешь? Ах, если бы у Намджуна была справка, где чёрным по белому, без вариантов, и что лечению не подлежит... Но он совершенно здоров. Был. Потому что документы со стола упали, вот честно-пречестно, сами собой и так удачно пара листов спланировала под рабочее место Юнги, и ладонь Намджуна, сомкнутая вокруг прохладной лодыжки - ну чистая случайность. Она такая тонкая, что если сжать чуточку сильнее, большой палец коснётся среднего. Намджун пал, морально и физически, в прямом и переносном, и оправдания ему нет. Юнги дёргает ногой, пытаясь сбросить руку, но голос его (может, это побочный эффект сумасшествия?) дрожит и шепелявит Юнги сильнее обычного, будто волнуется больше, чем боится. - Я... Просто.... Вот будь у Намджуна бумажка, окончательная и фактическая, он тут же сунул бы её Юнги под хорошенький носик и потряс для убедительности, мол, видишь? я не могу иначе, таков уж. Но у Намджуна нет ничего, и слов тоже нет, и воли разжать ладонь нет совершенно. Зато есть неуместный болезненный стояк и коленки Юнги, маленькие, все в царапках, перед лицом, прямо на уровне губ. И, наверное, специалистам всё же надо пересмотреть свое заключение, потому что Намджун тянется губами и целует, целует эти коленки, не в силах остановиться, не имея малейшего желания. - Господи... Юнги шепчет сверху, хватает в охапку пряди намджуновых волос и от этого совсем плохо, потому что рабочий день, потому что Юнги, его долбаные идеальные ноги, потому что Намджун уже больше пяти минут под его столом, а в штанах творится что-то невообразимое. - Н-не здесь же, придурок... Джун... Юнги чудом вырывает взятую в плен лодыжку, вскакивает, ударяя Намджуна по зубам коленкой и, пошатываясь, бросается в туалет. Почему-то Намджун уверен (а может, это осложнение его недуга), что Юнги его ждёт. Поэтому идёт следом. Юнги стоит посреди уборной, крошечный и румяный, обнимает костлявые плечи руками и дышит так глубоко, что грудь вздымается на добрые три, а то и пять сантиметров. Намджун ждёт сигнала, а, возможно, того, что опухоль в его голове рассосётся сама собой (нет, пожалуйста). - Я всегда знал, что ты больной. Говорит Юнги. - Знал, что шорты сработают. Продолжает. И делает маленький шаг к Намджуну. *** У Юнги удивительно мягкие бёдра, даже лучше, чем Намджун представлял; острые коленки больно, но так офигенно приятно впиваются в бока; хрупкие белые лодыжки давят на поясницу, подгоняют; весь Юнги горячий, ненасытный, такой правильно-намджунов, будто созданный для него, он стонет и ломается в руках, под губами и поцелуями; он признаётся полубредом-полушёпотом, как давно хотел, как не знал, как привлечь, а потом понял, и вот... - По твоей вине мне теперь должны дать справку и не допускать к здоровым людям. Что ты сделал? Юнги тихо смеётся, пряча лицо на влажной груди Намджуна. - Жалеешь? - Я счастлив.