Цветки акации

      Сейчас главное продолжать пытаться дышать, хоть воздуха уже давно не хватает, ведь лёгкие заняты не им. В них уже давно растут нежные и белые цветки акации. Главное перестать сравнивать их с Иваном, иначе будет лишь хуже. Фёдор снова кашляет, а во рту остается чуть сладковатый привкус. Сил с каждым днём всё меньше, а в сочетание со слабым здоровьем от самой природы, это создает ужасный эффект. Совсем плохо жить так.       Достоевскому с каждым разом всё сложнее смотреть на Гончарова, подавляя желание воли огромной гордыней. В конечном итоге их отношения не выходят за рамки Господин и Слуга. И не выйдут, если Фёдор захочет. Для Ивана он практически Бог и это нельзя изменить просто так, нельзя менять мир так легко, но и молчать дальше тоже практически невозможно. Слишком неудачно всё вышло.       Откашлявшись, Достоевский просто падает на кровать и рассматривает потолок, а затем подносит к лицу оторванный от остальных цветок. У него такие нежные лепестки… Фёдор слабо улыбается и кидает цветок в кучу к таким же, как он. В этой комнате с каждым днём всё больше бесполезного мусора, а в этой жизни бесполезных чувств. Может когда-нибудь всё изменится, а может и нет.       Сейчас главное просто не привлекать лишнее внимание, ведь если кашель станет совсем ужасающим, то обязательно придет Гончаров. Он будет искать любые способы, чтобы его господину стало легче, но в конечном итоге всё лишь отсрочит финальную дату, когда дышать уже будет совсем нечем.       У акации сладкие цветки, так же, как и эти чувства. Пусть они безответны, но сперва лишь грели сердце и душу, были так сладки… Но не сейчас, а цветы всё ещё не изменили вкус. Но есть ли дело до вкуса, если они всё равно душат? Горло давно болит от непроходимого кашля, а голос хрипит, рёбра начали выступать, как никогда ранее. Фёдор давно бы умер бы, если б не находящийся рядом Иван, который до сих пор наивно верил в то, что с этой болезнью можно хоть что-то сделать.       Теперь ещё и холодно. Видимо, где-то решили открыть окно, а потому температура чуть упала. Гончаров появляется быстро, несёт в руках поднос, на котором расположились кружка чая и печенье. Иван даже не улыбается, ибо при теоретическом отсутствии грусти, на практике её вполне испытывал. Просто потому что Фёдор слишком много лгал, но всё же во благо. — Господин Достоевский, вы… — Иван в очередной раз окидывает взглядом комнату, засыпанную этими ужасными цветами, из-за которых Достоевский страдает. — Кто сумел быть достоин вашей любви?       Фёдор просто молчит, ибо не может так открыто сказать Гончарову, что он и есть причина всего вот этого вот. Иван не решается спрашивать вновь, а лишь смотрит на цветы. Акация… Мужчина уже давно знает о том, что одно из значений этих цветков «Никогда не скажу о своих чувствах». Так жаль, что значение столь соответствует реальности.       Достоевский садится на край кровати и берет кружку с подноса и пьет горячий чай, который ещё хоть чуть согревает тело. Фёдор с трудом сдерживает себя от желания сказать Ивану, сколь он прекрасен среди этих цветов, но… Гордость не позволит. — У тебя полно других дел, не трать время напрасно, — хриплым шёпотом произносит Достоевский, ибо сейчас не может говорить иначе. «С глаз долой, из сердца вон», как жаль, что на практике это совсем не работает. На практике всё совсем иначе. — Но, Господин Достоевский, я обязан заботиться о вас, — Тихо произносит Иван и садиться на кровать рядом. Гончарову вообще обидно настолько, насколько то возможно. Он влюблен в Фёдора столько, сколько они вообще хорошо знакомы… А Достоевский страдает из-за неразделенной любви к кому-то. — Ты ничего мне не обязан. — Холодно замечает мужчина и недовольно хмурится, что вызывает у Гончарова лишь какую-то ужасающую грусть, смешанную с отчаяньем, но он вообще не признает, что ощущает нечто подобное. Сколько он уже вообще молчит? Вероятно, слишком долго. Не столько, сколько нужно было. — Обязан, ведь… — Ивану жутковато заканчивать эту фразу, ведь признание будет неуместным сейчас, но молчание всё равно ничуть не лучше. Проще, конечно, молчать хоть вечность, но… — Я… Я питаю к вам совсем не то, что слуга должен питать к господину…       Фёдору странно это слышать, но продолжение ему слишком любопытно. Гончаров ведь не стал бы испытывать любовь, но тогда что ещё? Что вообще сейчас он скажет? — Эта любовь глупа и неуместна, но… — Фёдор вдыхает и ощущает лишь то, что воздуха становится чуть больше. Воздуха, необходимого для дыхания, так, как никогда раньше. Достоевский точно знает, что обязан сам сказать сейчас, чтоб не испортить прекрасный момент. — Она уместна, ибо как минимум взаимна, -- мужчина осторожно целует своего слугу в щеку, невольно наблюдая то, как он краснеет. Фёдор только вот и сам не лучше, когда уже Иван целует его в губы и чуть прижимает к кровати. Им и правда не хватало чего-то подобного: простого, понятного и тёплого.       Может, они наконец получат то счастье, о котором желают, даже совсем забыв про то, что когда-то всё было не так. Достоевский впервые понимает, что он умеет краснеть, а Гончаров твёрдо убеждается в том, что его господин прекрасен абсолютно всегда.       Жаль, что открытые двери всегда привлекают лишних свидетелей.