Близкие люди

— Эрвин, кажется, тебе хватит, — припечатал Леви и бесцеремонно отобрал еще на четверть полный пивом стакан из горячих, шершавых пальцев Эрвина. Ответного сопротивления не последовало. — Да, — тот неловко улыбнулся, — думаю, ты прав. — Где Ханджи? Или Майк? Сидишь тут один, в углу, как сыч… — Уже ушли. Моблит и кое-кто из твоего отряда тоже. Это приветственная вечеринка для рекрутов, поэтому ветераны решили не задерживаться. — А ты воспользовался возможностью напиться, правильно я понимаю? — усмехнулся Леви и без намека на брезгливость сам допил оставшееся светлое пиво. После нескольких часов, которые он провел на городском рынке, торгуясь и ругаясь с жадными до денег торговцами, глоток пива — лучшее, что можно было придумать. Сложно было назвать любителем выпить того, на кого алкоголь никак не действовал, в отличие от Эрвина. Тому достаточно было двух кружек пива, чтобы мир закачался у него перед глазами вверх-вниз, словно довелось, как в детстве, забраться на деревянную лошадь-качалку. Пьяным Эрвин становился либо чрезмерно задумчивым и отстранённым, так что лишь щелчок чьих-то пальцев на уровне глаз вырывал его из плена бичующих мыслей, либо, наоборот, сбрасывал давно сросшуюся с его лицом маску командирской суровости и непоколебимости. Сразу, казалось, молодел на несколько лет: становился приветливым и непомерно любопытным, допекал расспросами или сам рассказывал о чем-нибудь с неизменной ноткой легкой патетики. Сегодня была смесь этих двух состояний. Леви был уверен, что до того, как он нашел Эрвина одиноко сидящим в углу и инертно наблюдающим за весельем и обжорством новоприбывших разведчиков, мысли командира, как всегда, если он оставался слишком долго наедине с собой, были пропитаны горечью и крутились вокруг невыполненных обещаний и человеческих жертв. Но теперь, когда капитан, вернувшись с рынка, составил ему компанию на вечеринке, Эрвин безмятежно и довольно улыбался и все никак не мог перестать смотреть с таким откровенным самозабвением, что Леви пришлось осадить его: — И, может, хватит так на меня пялиться? Дырку прожжёшь. — Я не напивался, — парировал Эрвин, однако тут же, в противовес этому уверенному заявлению, громко икнул. — Я вижу, — фыркнул Леви. Губы по привычке изогнулись в циничной ухмылке. — Просто икота. Где ты был? — Ходил по делам, — капитан двинулся к соседнему столу и, не обнаружив ни одной нетронутой кружки с пивом, остановил проходящего мимо Эрена: — Эй, «надежда человечества», еще хоть что-нибудь осталось выпить? — Не-немного, — Эрен пошатнулся и покрылся красными пятнами. — Принести вам светлого пива? Я сейчас. — Как вообще получилось, что все ужрались в хлам? — посетовал Леви, возвращаясь обратно — проблемы с координацией и замедленная реакция Эрена не укрылись от его цепкого взгляда. — Вечеринка же началась только час назад. — Не преувеличивай, — миролюбиво ответил Эрвин и обвел взглядом громко смеющуюся группку солдат в дальнем углу столовой. — Никто не напивался. Было-то всего лишь две кеги пива на весь Легион. А ты… Какие дела? Снова был на рынке? — Можно и так сказать, — скупо процедил Леви. Уже несколько своих выходных он тратил на то, чтобы найти на рынке, в букинистической или бакалейной лавке что-нибудь похожее на подарок для Эрвина. У того через несколько дней был день рождения. Ни одна книга, экзотический деликатес или перьевая ручка не казались Леви достойными именинника. Задачу усложняло еще и то, что командир совершенно не был заинтересован какими-либо предметами быта или той же домашней утварью. В довесок к этому, несмотря на то, что Эрвин бесспорно был птицей высокого полета, собственному облику он почти не придавал значения: не носил ни запонок, ни галстуков, ни шейных платков. Того, что одежда чистая и выглаженная, было ему более, чем достаточно. Канцелярские товары его тоже не трогали: у командира не имелось любимой перьевой ручки или чернильницы. Он просто и непритязательно использовал все, что лежало на столе или попадало под руку. Возможно, только занимательной, пиши запрещенной, книгой Эрвина можно было удивить и обрадовать. Но, сколько бы Леви ни наседал на букинистов и ни просил их приказным тоном вытряхнуть из их закромов — в том, что они в принципе были, он не сомневался — всю запрещенную литературу, те, как дешевые болванчики, только качали головами и разводили руками. Можно сказать, после всех безуспешных поисков, за несколько дней до дня рождения Эрвина, Леви был в отчаянии — подарок все никак не находился. — Капитан, вот ваше пиво, — Эрен подошел медленно, но твердо, как бы всем своим видом демонстрируя ясный ум и холодную голову — качества, которыми он не обладал даже в трезвом состоянии. — Правда, это последнее. Все выпили. Бо-бочки пусты, командир Эрв-!.. — Ясно. Можешь быть свободен, — оборвал Леви и тут же жестом спровадил его. Допускать, чтобы у Эрвина с Эреном завязался разговор, он не намеревался. Как бы нелепо или по-собственнически это ни прозвучало, но подвыпивший и повеселевший командир был только для его глаз. Хотя себя Леви, конечно, уверил в том, что просто блюдет устрашающий и чопорный имидж Эрвина. — Мне было шестнадцать, когда я впервые вдрызг напился, — завел Эрвин свою шарманку историй о прошлом. Наедине с Леви он любил вспоминать свои кадетские будни, поэтому недавно, например, капитан узнал об истинном призвании Эрвина Смита — поэзия. Тот выболтал, что как-то сочинял Найлу несколько любовных стихотворений для кельнерши из местного паба, Мари. Осталось неясным, были ли эрвиновы поэмы действительно настолько чувственны и проникновенны, что сражали и очаровывали с первой строчки, или Мари в принципе импонировал практичный и сговорчивый характер командира Военной Полиции, потому что в итоге эти двое сошлись, поженились и уже успели настругать двоих детей. Немного подумав, Эрвин продолжил: — Это было после первого сданного норматива по бегу в кадетском корпусе. — Шестнадцать лет? Что-то поздновато ты, — хмыкнул Леви и опустился на деревянную скамью. Принесенное Эреном пиво уже успело нагреться, но капитану было все равно: давно у них с Эрвином не выпадало достаточно свободного времени, чтобы просто посидеть, выпить и поговорить — так они, бывало, проводили свои совместные вечера до того, как началась вся канитель со сто четвертым набором, и открылось некоторое количество ошеломляющей правды о титанах. Теперь весь Легион Разведки готовился к пятьдесят седьмой экспедиции за Стены, и что Леви, что Эрвин — оба занимались исключительно интенсивными тренировками и бюрократическими докладами для Военного Совета. — Сколько было тебе? — поинтересовался командир. — Думаю, около одиннадцати, — протянул Леви. — Один… человек в профилактических целях накачал меня каким-то пойлом. Может, он хотел начать приучать меня к выпивке с раннего возраста, а может, ему нужен был собутыльник. В любом случае на следующий день мы оба думали, что я сдохну. Никогда больше мне не было так херово… — Странное воспитание, — Эрвин сфокусировал пьяный взгляд и несогласно покачал головой. Он знал, что Леви растил «один человек» — так тот всегда именовал его, — но о том, кто конкретно это был, кем приходился капитану и как его звали, Эрвин не имел ни малейшего представления. Пару раз он попытался копнуть глубже, задавая наводящие вопросы, но Леви лишь отмахивался от них, как от назойливых мух, и пресекал разговоры на эту тему. Кажется, это было чем-то невообразимо личным, что капитан не собирался поверять кому-либо или тем более обсуждать. В конечном счете Эрвин безропотно принял и этот покрытый мраком тайны отрезок жизни своего любовника. Ни у кого не было права тревожить зеркальную гладь чужого прошлого. Не дай бог появится рябь, и старые, едва затянувшиеся хрустящей коркой раны снова обреченно закровоточат. — Наверное, оттого у меня и нет какого-то особого пристрастия к попойкам, в отличие от этих, — капитан неопределенно махнул рукой в сторону молодняка. —…сказал человек с кружкой пива в руке, — незлобиво поддел его командир и безотчетно пододвинулся ближе. Теперь их бедра соприкасались. Сидеть на таком близком расстоянии, когда в их распоряжении была вся продолговатая скамья, было как минимум странно. — Эрвин, — предостерегающе и тихо обратился к нему Леви. Его светло-серые глаза, излучающие спокойный, прохладный блеск, мгновенно сузились и начали пристально всматриваться в блаженно пьяное выражение лица напротив. Сквозь сжатые зубы капитан бескомпромиссно продолжил: — Кончай это! Мы тут не одни, если твоя поддатая черепушка забыла об этом. — Я ничего не делаю, — добродушно ответил Эрвин. — Сколько ты выпил? — Не так много, чтобы себя не контролировать. Не беспокойся. Может, поднимемся к тебе? — Чтобы они тут сцепились без нашего надзора? — Леви кивнул на сгрудившуюся толпу солдат. Из ее гущи то и дело раздавались громкие ломающиеся голоса двух раскрасневшихся подростков. Одним из них был Эрен, другого — парня с короткими пепельными волосами и вытянутым лицом — Леви не знал. — Попрошу младших капитанов присмотреть. Сыграем в шахматы? — Надоели твои шахматы, — Леви цокнул языком. — Может, карты? — У тебя они есть? Я не знаю, правда, ни одной вразумительной игры, — вздохнул Эрвин. Среди азартных игр карты всегда занимали видное место. Но, странным образом, на поверхности они снискали дурную славу и, в противовес подземельям, слыли игрой смутьянов, маргиналов и пропойц. Впрочем, спускавшись несколько раз в Подземный город, командир наблюдал людей всех возрастов, немилосердно убивавших время за игрой в карты. Леви говорил, что играли всегда на что-то — деньги, еда, целые предметы одежды, выпивка, — поэтому многие наловчились извлекать из этого выгоду и, даже не имея постоянного источника дохода, кое-как перебивались с выигрыша до выигрыша. — Я научу, — с каким-то плотоядным довольством изрек Леви. Мысль, что он посвятит до оскомины воспитанного, интеллигентного Эрвина Смита в правила и тонкости картежных игр, развеселила его. Он уже ясно представил себе, как любознательный до любых открытий и ответственно подходящий к любого рода делам командир с тем же непреодолимым рвением попытается обыграть его. А Леви же в свою очередь не удержится, чтобы один раз не сжульничать и не посмотреть на по-детски недоумевающее, разочарованное выражение лица Эрвина. Предвкушая эту потеху, капитан залпом допил свое пиво. Кружка с глухим звуком опустилась на липкий стол, так что остальная посуда на столе коротко подпрыгнула и звякнула в такт. Они спешно поднялись на второй этаж Штаба, где располагались личные покои командного состава и кабинет Эрвина. Комната Леви находилась в самом конце коридора. По дороге командир, предварительно убедившись, что кроме них на этаже никого нет, попытался положить свою ручищу Леви на талию, на что в ту же секунду получил крепкий, болезненный тычок под ребра. Эрвин поморщился. — Надо только их найти, — пробормотал Леви себе под нос уже в комнате, распахивая скрипящие дверцы шкафа. С учетом его малого количества вещей, сделать это было не трудно. — Посиди пока. Где-то я их видел… — У тебя так чисто, — заметил Эрвин и вместо того, чтобы сесть на стул, опустился на кровать. После выпитого земное притяжение с невиданной силой тянуло его к земле, призывая принять горизонтальное положение. — Ну, разумеется. В твоем кабинете я приберусь завтра. — Хорошо, — сонно сказал Эрвин и прикрыл глаза. Пока Леви найдет карты, у него еще была пара минут на передышку. Голова стремительно тяжелела, словно ее нашпиговали свинцовой стружкой, как поросёнка чесноком. В ушах же как будто бесперебойно шумел листовой металл. Наверное, не стоило ему пить на голодный желудок. — Эй, ты уже вырубился что ли? Эй?! — через какое-то время Леви склонился над сопящим командиром. Черная тень сродни большой причудливой птице упала тому на лицо. — Я нашел карты, но, думаю, ты уже не в состоянии, так? — Порядок, — осоловело отозвался Эрвин. — Да какой там? От тебя разит как от пивного бочонка. — Я не ужинал. — Хуевая идея. — Ты такой… — Эрвин медленно приоткрыл глаза и посмотрел на Леви с невыносимой, теплой нежностью. — Такой хороший, — командир неожиданно дернул его за локоть на себя, поэтому не ожидавший подобного наступления капитан резко и неловко лег на широкую, вздымающуюся грудь. Леви тут же ощутил, как бесперебойно, но учащенно стучало сердце. Эрвин, последний раз наградив капитана восхищенным, отчасти даже любовным взглядом, облизнул пересохшие губы и закончил свою мысль: — Такой хороший кот. — Что, блядь?.. — Леви немного приподнял голову и, не веря своим собственным ушам, уставился на Эрвина. Тот по-дурацки улыбался. — Как ты меня назвал? — Ты — кот. От неожиданности и абсурдности этого заявления Леви, можно сказать, потерял дар речи. Что вообще нужно было отвечать на это? На ум запоздало пришло только бестолковое: — Почему? — М-м, — пробормотал Эрвин, запустил правую руку в его волосы и аккуратно пропустил тонкие пряди через пальцы, — ты черноволосый, маленький и гуляешь сам по себе. Настоящий ко… Сразу после слово «маленький» Леви ловко перехватил чужую руку и с недюжинной силой отвел в сторону от себя. — Что ты, черт возьми, несешь? — тон стал непритворно грубым. — Тебе четырехглазая подмешала что-то отупляющее в пиво? — И злишься ты, как кот, прям шипишь. — Блядь, Эрвин, я тебя предупреждаю!.. — Леви схватил того за воротник и чуть приподнял над подушкой, демонстрируя серьезность своей угрозы. В груди клокотала неясная, смутная злость напополам с беспомощной растерянностью. Умом капитан понимал, что Эрвин навряд ли хотел его оскорбить, но с тем же такое сентиментальное, как раз в эрвиновом духе, наречение его котом странно потрясло его. Встряхнуло как керамическую копилку, на которые он в избытке насмотрелся на рынке. Еще немного, и посыплются монетки. В этом было какое-то недопустимое послабление, несоответствие с тем, кем они были и чем занимались. Другими словами: это было слишком. Так, надо полагать, за закрытыми дверьми спальни называли друг друга Найл с Мари. Они могли себе это позволить. — Прекрати. Я не имел в виду ничего такого, — спокойно пояснил Эрвин. Кажется, он даже протрезвел на несколько секунд: взгляд сфокусировался и жадно, неудовлетворенно впился в каждую черточку лица капитана — его нахмуренные брови, плотно сжатые губы и раздувающиеся от подавляемого гнева ноздри, —как бы спрашивая, в чем дело. — Просто я слышал, что близкие люди иногда дают друг другу ласковые прозвища. Леви так и не понял, от какого именно слова у него в груди все сладко заныло: «близкие» или «ласковый». Аж тошно стало. — Вот, значит, какие мысли крутятся в светлой голове командира Легиона Разведки наравне с мыслями об освобождении человечества? Боже… — Только, когда я немного выпью, — вывернулся Эрвин и мягко попытался покрутить рукой туда-сюда, заставляя Леви ослабить хватку. — Можешь тоже что-нибудь для меня придумать. — Делать мне больше нечего. — Иди сюда, кот, — командир неспешно привлек Леви к себе и снова провел большой, мозолистой ладонью по лбу, убирая волосы. Капитан отвернулся. Кто бы мог подумать, что в загрубелой, такой же, как и шрамы по всему его телу, стоической душе Эрвина Смита нашлось место такой глупой, сусальной причуде. Леви соврал бы, если бы сказал, что непривычное, ласковое «кот» его нисколько не тронуло. Скорее, стало страшно, насколько. С каких пор он начал превращаться из солдата, воина, в какую-то бабенку, падкую на подобную приторную херню? Пошлятина какая-то выходит. Он и так, как бельевой мешок, под завязку был забит этими чувствами к Эрвину, куда дальше? О том, что один из черных пиджаков, одолженных ему когда-то Эрвином, он не вернул обратно и, более того, даже позволял себе надевать его время от времени на людях, Леви предпочитал не думать. Просто своенравная блажь. Слабость. Прихоть. Как угодно. — Не называй меня так! — Не нравится? — с откровенным расстройством в голосе спросил Эрвин. А затем, подобравшись, как будто сам для себя решил, что все-таки переступил зыбкую грань благоразумия в их отношениях, серьезно добавил: — Ладно, не буду. Комната наполнилась душистой тишиной — через приоткрытое окно проскальзывали пряные ароматы осени и ночи. Леви все так же безмятежно продолжал лежать на груди командира, а через какое-то время и вовсе забрался на кровать с ногами. Вдвоем, правда, было чертовски тесно. Постель Эрвина была в разы больше, поэтому если они и спали вместе, то всегда исключительно в просторной командирской спальне. — Эй, дрыхнешь? — подал голос Леви. — Почти. — Что подарить тебе ко дню рождения? — Что? — Твой день рождения! — А-а, — совершенно незаинтересованно протянул Эрвин и почесал щеку. К вечеру у него уже пробивалась колючая щетина. — Не знаю. В подарке нет никакой необходимости. — Как так? — Просто… не думаю, что я заслужил. — Чего, блядь? — Леви вмиг приподнялся на локте и ошеломленно уставился на Эрвина. От глубокой, призывной пропасти сна того явно отделяла лишь пара секунд — вот-вот захрапит. — Я, правда, не знаю, прости. Через несколько мгновений Эрвин действительно коротко всхрапнул и повернулся набок. Теперь его точно не добудиться до самого утра. Леви поднялся с кровати — та измученно скрипнула — и с недовольством подумал о том, что, во-первых, командир не почистил зубы, а, во-вторых, не разделся. Такое безразличие к гигиене сна человека, который днем должен был быть максимально собран и сосредоточен, вызывало у него непримиримое негодование. Капитан стащил сапоги с Эрвина, мимоходом подумав, что надо бы завтра заставить того их начистить — на подошве красовались ошметки засохшей грязи, — а затем решил, что еще снимет с командира и боло. Эрвин все время зачем-то затягивал его чуть выше, чем до уровня верхней пуговицы рубашки — спать с таким давлением на шею было не то что неудобно, а опасно. Зажим, обрамлявший бирюзовый аметист, легко скользнул вниз по шнурку. Леви, совершенно не боясь потревожить мертвецкий сон, приподнял голову Эрвина над подушкой и снял с него удавку. Прежде чем отложить галстук на тумбочку и пристроиться рядом на кровати, капитан со странной смесью тоски и враждебности рассмотрел боло на свету почти оплывшей свечи — символ непосильной ответственности и исключительной избранности. В одном месте кусок плетеной веревки изрядно потерся. Еще немного, и порвется. Это навело Леви на одну дельную идею, после чего он со сдержанным ликованием улыбнулся себе, и, по старой въевшейся привычке не раздеваясь, лег на кровать. — Кот, — прохрипел рядом Эрвин. — Что?.. — Леви чертыхнулся и пообещал отрубить себе клинком руку, если еще раз откликнется на долбаное прозвище «кота». — Будешь спать со мной? — малопонятно спросил тот и глубоко, судорожно вздохнул. Было не совсем ясно, находился ли сейчас Эрвин по ту сторону сна или все же здесь, в пределах комнаты и прочной, устойчивой реальности. Бывало и такое, что он ворочался и бойко о чем-то болтал во сне. — Куда я денусь? — пробормотал Леви и свернулся калачиком на краю постели. Чужая рука тут же впечатала, прижала его ближе к себе, как дражайшую добычу. Стало трудно дышать. Если Эрвин обнимал, то всегда до хруста костей, до боли, до «отпусти меня, блядь». Сегодня Леви не возражал, лишь мимолетно подумал, что в крайнем случае, если у него не получится заснуть в такой жаркой тесноте, чудовищно пропитавшейся перегаром, он сможет в любое время пойти в кресло. Вот только ровное дыхание Эрвина всегда убаюкивало его не хуже бесконечной, монотонной воскресной проповеди в церкви. — Хорошо, — на грани слышимости отозвался командир. — Давно столько не пил… — Придурок, — беспощадно выдал Леви вместо пожелания доброй ночи. На уме вокруг новоиспеченной идеи неустанно крутились мысли, как слетевшаяся к яркому огню мошкара: он купит самый лучший плетеный шнурок для командирского боло. Разумеется, из натуральной черной кожи. Высочайшего качества. Душу вытрясет из торгашей и портных, но раздобудет! Может, хоть так — в фигуральном смысле — Леви сможет разделить ответственность, возложенную на носителя проклятого камня. Эрвин ведь не зря сказал: они — близкие люди. Пожалуй, со временем Леви даже сможет смириться с тем, что для кое-кого это означало называть друг друга глупыми прозвищами животного происхождения. Не так уж и страшно. У каждого свои причуды. Кому, как ни Леви знать об этом, ведь Эрвин ни разу не попросил вернуть ему его же пиджак.