Галерея Истины

Тьма... Тьма по всюду. Она везде. Она обволакивает твой разум. Она внутри тебя. Впору диким визгом разогнать её от себя, отовсюду, из себя. Тщетно... Паря в чёрном небытие Энви уже в пятнадцатый раз рвёт в кровь голосовые связки, но в бескрайней тьме по ту сторону врат невозможно услышать даже собственного крика, не то что вообще заговорить, или даже... увидеть себя. Чёрная мгла иногда прерывается яркими вспышками воспоминаний, огня, боли и унижения, выедающими из под коры искусственного сердца и души, которая ни что иное, а воплощение, как выразился Мустанг - самого мерзкого чувства - Зависти, последние капли гордости. Огненный алхимик сжёг пламенем мести у тщедушного, отвратительного, подлого существа всё, что только можно было. В том числе и свободу. И теперь, по воле Мустанга и цельнометаллической креветки, он застрял здесь - во всепоглащающей, бескрайней, тёмной бездне. Зависть уже начинает задумываться, как ещё мгла не расщипила его на молекулы, и вот... Он не верит своим глазам - свет! Это точно свет! Не галлюцинации возможно спятившего в мраке сознания, а настоящий, самый что ни на есть, свет! Энви снова ощущает прилив силы и принимает все попытки, чтобы приблизиться, и... оказывается на полу. — Где я? Поднявшись с пола, гомункул видит перед собой длинный ярко-белый коридор, сплошь увешаный самыми разными картинами. Зависть мог ожидать чего угодно, но ни как ни того, что пространство врат будет выглядеть как галерея. При жизни, если таковой её можно назвать, Энви слышал, что все, кто побывал у врат Истины видели белое пространство и сами врата. — Белая галерея? — вслух озвучил он мысли. — Да ладно... И ноги сами, повинуясь скорее не воли хозяина, а его любопытству, повели его вглубь белого коридора. Путешествие дало плоды так и положительные, так и отрицательные. Среди положительных, пожалуй, было то, что это действительно была галерея, но вряд ли картины нравились, да и вообще интересовали Энви. Его больше интересовало то, что раз это галерея - то должен быть выход из неё, а это уже отходило в список отрицательных плодов, ведь выход найти ему так и не удалось. Впрочем, это было ожидаемо. Ни кому ещё не удавалось сбежать из этого места. Свалившись с гудящих от долгой ходьбы ног возле очередной, огромной, со страшным буйством красок, непонятной картины, Энви издал полный отчаяния звериный рёв, окончательно показавший его плачевное положение того, что он сокрушён. Стукнувшись лбом об колени, он процедил сквозь стиснутые зубы нецензурную речь, которая была частью проклятий в адрес Огненного и Цельнометаллического алхимиков. С каждым неприличным словцом, белые плечи Зависти содрогались как от ветра, открыто показывая, как он жалок. Ему уже было плевать. На всё плевать. Здесь нет ни Отца, ни Ласт, ни даже Грида, или тех же самых поганых армейских псов. Теперь, когда он один и в округе никого, можно впервые за долгие сто семьдесят пять лет дать волю чувствам. Но в действительности ли он один? Наконец наступившее для него, как думал Энви, полное тишины одиночество прервал тихий цокот... каблуков. Рывком поднявшись с пола, юноша неотрывно уставился в дальний угол белого коридора. Слабое, тлевшее как фонарик в пургу, чувство надежды поселилось в искусственном сердце. Надежды на то, что он действительно не один и этот внезапный звук цокающих каблуков может принадлежать... Ласт. Стук каблуков шёл в ритм с едва ощутимой пульсацией искусственного сердца, которое - от накатившего разочарования - словно куда-то провалилось, хоть это место было уже пределом падения, когда из-за угла белой стены выглянула... маленькая белокурая головёнка. — Гость? Голос совсем девичий, нет, детский... В широко округлившихся фиалковых глазах в полный рост отразилась фигура вышедшей из-за угла девочки. Ей на вид было не больше десяти, таких, как она, ещё люди имеют привычку называть «принцессами», и это слово было точно подстать ей: точно золотого цвета длинные вьющиеся кудри, круглое миловидное личико, пухленькие розовые губки-бантиком и большие, блестящие, сапфиро-небесные глаза, обрамлённые пушистыми рисницами. Одета она была в тёмно-зелёное платьице до колен с голубым галстуком на шее. У любого другого малышка могла вызвать умиление, но не у Энви, что в данный момент испытывал только никуда не девшееся отчаяние, гнев, разочарование и... скорбь? — Гость! Уже громче раздался радостный голосок, заставивший гомункула выйти из ступора и обратить в свой взор на наглую особу, что втихаря уже была в двух шагах от него и, до мурашек пристально, изучала его взглядом лазурных глаз, во всю улыбаясь ему с детской наивностью. — Я уже не думала, что кто-то ещё появится здесь! — оживление в голосе стало слышно на весь коридор, невольно заставляя заложиться уши. — Как тебя зовут, гость? Меня зовут Мэри! Я рада встр... — Ты кто такая, малявка? — грубо прервал её юноша. — И что это за место? Разве так выглядят врата? Грубый тон «гостя» , понятное дело, девочке пришёлся не по душе. Особенно оскорбительное «малявка» стрелой врезалось в голову, переходя прямо к сердцу, поселяя в нём вселенскую, детскую обиду. Надув щёки, Мэри нахмурилась и выдала: — Фи, какой ты грубый и мерзкий! «Мерзкий» - мелом по доске проскользнуло прямо по нервной системе гомункула. Ме-р-з-ки-й. В голову сразу пришло злорадное, усеяное гневными тенями, лицо Мустанга, чьи губы искривляла мерзкая улыбка, вышаптывающие это слово. Мерзкий... —... А я уже думала просить сестрёнку в красном испечь кексы для нового друга! А ты!... — Закрой свой рот, сопля!!! — гневный крик Зависти вышиб из девочки дар речи. — Лучше скажи, как отсюда выбраться, чтобы я смог выпотрошить Огненного урода и Креветку, пока на их месте Ты не оказ... — А ты не перебивай меня!! — в этот раз Мэри не осталась в долгу по высказыванию гневных речей и наглому прерыванию у опонента. — Я вежливо представилась, а ты, ни с того, ни с сего, начал обзываться! Чтоб ты знал, кто обзывается, тот сам так называется! Это уже было пределом. «А сопля-то бойкая» — подумал гомункул. Взглянув в нахмурившееся детское лицо, он снисходительно хмыкнул, осознав, что если девчонка за вратами, то она здесь неспроста. В искуственном, изжённым от обиды сердце фонтаном опъяняющего вина разлилась надежда... Надежда на то, что быть может... она знает как выйти из этого места и у него появится шанс выбраться отсюда, чтобы вернуть должок полковнику и стальной фасолине. — И ещё... — то, что блондиночка любит поболтать Энви уже понял. — Ты гость или гостья? Былое веселье вышло из юноши надрывным смехом, напугавшим, и во очередной раз разозлившим девочку. — Пожалуй, не буду тебя убивать, мелкотня... — сказал он, смахнув театральную слезу. — Ты можешь меня развлечь! — Ты мальчик! — на автомате выкрикнула девочка, после же сделала умную мину, которую портил милый пунцовый румянец на пухлых щёчках. — У тебя... ниже шеи ничего нет... Я в книжках читала и видела у сестричек, что у девочек должны быть эти... как их там... выпуклости! Лукавые аметисты насмешкой одарили девочку, и вероятность того, что гость не просто грубый, а недоброжелательный — начала расти до небес. — У самой-то прыщи на одном месте, — на лице юноши расцвёл ядовитый оскал. Всё детское лицо залило ярким пунцовым цветом, девочка будто задыхалась от возмущения. — У Мэри нету прыщей! — заявила она, топнув ногой. — Где у меня прыщики? Ни одного! Вот только пальчик, которым показывала девочка на места, где не было и намёка на вредные пупырошки, был на лице, а Энви имел ввиду совсем другое. — Глупая мелкотня, — наклонившись, он ткнул пальцем девочке в грудь, — я это имел ввиду! И снова заливистый, высокий, юношеский смех под возмущённый вопли Мэри. — Мэри ещё маленькая! И это не всегда красиво!!! Но заявления голубоглазки не могли остановить волну смеха, который только стал громче и надрывней, как от подлитого масла в огонь. — Ну ладно... — наконец отсмеявшись, сказал он. — Что это за место? Мэри крайне удивилась такому вопросу. Хотя... Уже не в первой, когда люди сами не знают куда попали и на горьком опыте Мэри — они часто хотят уйти отсюда. — Это... это галерея моего Отца. Он художник и создал нас: большую сестричку в красном, сестричку в жёлтом, сестричку в голубом... А я — самая младшая, я Мэри! Схватив полы зелёного платья, она в кникенсе поклонилась ничего не понявшему Энви. Какая галерея? Причём тут художник? И причём здесь вообще они? — А ты мне ещё не представился! А ведь действительно, он так и не назвал ей своё имя, не посчитал нужным, а может и вовсе забыл. — Я Энви, — гордо произнёс он. — Хи-хи, смешное имя! Наглая девчонка своими шуточками уже начинала выводить гомункула из себя. Но только Зависть хотел закричать, мол, что смешного она нашла в его имени, как златовласка сразу выдала: — Энви и Мэри! Мэри и Энви! Звучит отлично! — Слушай... Мэри, — ему с трудом удалось выдавить столь притарно-сахарное имечко, — а до меня здесь никого не было? — До тебя? Кого именно? — Ну, например... Женщины в чёрном? У неё ещё татуировка как у меня на ноге, только на груди. — Нет, из взрослых здесь был только... Девочка резко смолкла и её светлое лицо потемнело от упавшей чёлки. Закусив нежно-розовую губу, она отвернулась от гостя. — Эй, ну-ка не строй мне тут недовольные рожи! — он снова резко повысил голос. — Отвечай, был ли здесь кто-то до меня! — Иб... — тихо всхлипнула девочка и гомункул едва услышал, что она сказала. — Гарри... — теперь грустное лицо Мэри выражало злобу вперемешку с отчаянием, и Энви невольно вздрогнул, будто перед ним стояла не она, а зеркало... — Из-за него я осталась одна! — по детскому лицу потекли ручьи слёз. — О-он-н... ОН ЗАБРАЛ Иб!!! А я... А я п-просто хотела выбраться отсюда!!! Я не хотела больше быть одна!!! Я хотела в папин мир живых красок!!! Я ХОТЕЛА ДРУЗЕЙ!!! Теперь полный тишины, отдающий эхом коридор наполнили детские рыдания. Мэри взвыла, выпуская из глаз целые солёные реки слёз. — А ну кончай реветь!!! — взревел юноша и это дало эффект — рыдания резко прекратились. — Ты видела себя со стороны?! Жалкая, мелкая соплячка!!! Где же твои ненаглядные «папочка» и «большие сестрички»?! Если у тебя есть они, на кой тебе выбираться отсюда?! Красные от слёз голубые глаза с непониманием и страхом уставились на юношу, затем резки перевели свой взор в пол, закрывая лицо, которое снова начало издавать всхлипы. — Заткнись... - пробурчала под нос Мэри, но Энви прекрасно услышал её. «Да сопля не просто бойкая, она с гонором!» — подумал Зависть. — А ты мне рот не затыкай! — в ребяческой манере передразнил он Мэри. — Правда глаза колет?! Тебя бросили твои сранные друзья и мы сразу в вой? — Заткнись! Былое удовольствие от психологической пытки слабых людишек вновь бальзамом полилось на чёрную душу гомункула. — Ууу, какие мы обидчивые! — язвительно протянул зеленоволосый. Мэри снова зарыдала и в этот раз её слёзы вызвали бурный восторг, а не раздражение, как в прошлый раз. А дело в том, что она очень напомнила ему об унизившем, разгадавшем его чувства цельнометаллическом алхимике, Эдварде Элрике. Представив, что на месте маленькой девочки сейчас перед ним рыдает вспыльчивая, благородная, альтруистическая фасолина, Энви готов был визжать от радости. — Заткнись!!! — Стой, погоди-ка... — до Зависти внезапно дошло. — Ты сказала, что твои дружки тебя бросили... Значит... они... Вышли отсюда? — Не может быть... Это чудо! У него есть шанс! — Если так, то лучше скажи по хорошему, как они сделали это! Мэри не услышала угрозу в этих словах, ибо её уши заложил грохот её упавшего сердца. Снова. Первый раз она чуть было не оглохла от него и её собственного вопля, когда она горела в пламени, вызванном её «друзьями». Она снова видит перед собой с зажмуренными глазами, чтобы не видеть горящую в огне её, лицо Иб и холодный, без тени жалости взгляд Гарри, чьей зажигалкой и был подожжён её холст. Чьей зажигалкой её и сожгли. — Ты... — не живым голосом, — хочешь уйти... обратно? Презрительно фыркнув, Зависть не менее презрительным тоном выразился: — Разумеется, я хочу обратно! Я должен вернуться, чтобы открутить кое-кому бошки, или ты думала я с распростёртыми объятиями кинусь к те... — АААААААААААААААА!!!!!!!!! Зависть еле успел среагировать и перехватить чуть не попавший ему прямо в переносицу остро наточенный мастихин. Когда только Мэри успела его достать? И откуда она вообще его взяла? —Ты! ТЫ!!! — она припадочно задёргалась в цепкой хватке ошарашенного Энви. — Ты такой же, как все взрослые!!! Вы все мерзкие лгуны!!! - надрывной детский крик резал душу больнее, чем уши. — Почему вы все бросаете Мэри?! Почему?!! ПОЧЕМУ?!?!?! — Успокойся!! — юноше даже со своей силой гомункула с трудом удавалось сдержать на шок очень сильную, хрупкую с виду, маленькую девочку. — Припадочная малявка! — Заткнись! Заткнись!! Заткнись!!! — как мантру повторяла она, взглядом обезумнейших глаз пожирая Энви. — Ты... Да что ты можешь знать?!?! Они... – обжигающие слёзы снова потекли по её лицу. — Иб... Гарри... Он-ни... Они сожгли меня-а-а-а-а!!!!!! Вой Мэри прозвенел в ушах Энви его же собственным воплем, заставлющий барабанные перепонки взрываться, горло разрываться не только от визга, но и от тошноты от запах собственной горелой плоти... А в месте с этим и представление, как уже Ласт швыряет об стену огненная волна, обглодав всю её плоть, едва оставляя обуглившееся и потрескавшиеся от жара кости... — Ты ничего не знаешь! Ты ничего не знаешь! Ты ничего не знаешь! — А ЧТО МОЖЕШЬ ЗНАТЬ ТЫ?!?! Кости тонких девечьих запястий хрустнули от железной хватки юношеских рук. Осознание настигло Мэри следом за болью. Увидев, как перекосилось от ярости лицо Энви, девочка поняла, что шутки кончились и за место её ярости уже пришёл страх. Она попыталась вырваться, но Энви сам отпихнул её от себя, толкнув на пол, однако... нож каким-то чудесным образом остался в руке гомункула, крепко, до пореза и кровотечения, сжимавшей его в руке. Теперь Мэри уже реально было страшно. — Ты... — гневно пыхтел гомункул, раздувая ноздри. — Думаешь, раз у тебя жизнь-дерьмо, то ты сразу одна единственная бедная-несчастная в этом сраном мире?! И тут на искривлённых от злости губах гомункула заиграла кривая усмешка, ещё больше исказившая его губы. — А знаешь, что? — рыкнул он. — А меня тоже сожгли!!! — последнее слово резануло сердце Мэри. — Да-да, не удивляйся! Но меня, в отличие от тебя, сожгли не один, а сотню!!! Голубые глаза в ужасе и шоке округлились, помещая в зеркале души всё лицо Зависти. — Как тебе такое?! — вряд ли он сейчас осознавал, что выплёскивает чувства едва-знакомой, пару минут назад пытавшейся его убить девчонке. — На самом деле я не могу назвать точное число, сколько меня зажарили заживо, пока Отец отсиживался в зале... Но если бы только это... На последних словах, голос Энви снизился до тонкого шёпота. Голосовые связки будто сковала леска, прямо как тогда, когда он признал, что Элрик раскусил его, перед тем, как разбить свой собственный философский камень. — Эта Огненная паскуда сжёг Ласт!!! А ему нужен был Я!!! — сжатый кулак ударил прямо в грудь. — И после этого, эти сволочи ещё что-то говорят о справедливости!!! Изливание души затмило сознание Энви и он не заметил, даже не почувствовал то, что сейчас его во все круглые глаза видела Мэри. Но её полный боли и ещё какого-то чувства взгляд дал понять гомункулу, что что-то не так, и немного успокоившись, он заметил, что всё в глазах плывёт, прямо как тогда, в катакомбах. — Чёрт... — прошипел он, прикладывая руку к лицу и та почти сразу становится влажной. — Это всё из-за тебя!!! Окрававленный, смятый как фальга мастихин полетел в Мэри, та сразу же закрылась руками, но, вопреки ожиданию обоих, смятое «оружие» пролетело в целом метре от золотистой головёнки. Зависть сам не знал, получился ли сей промах от испортившего обзор обилия слёз, или же... он не попал в цель специально. — Теперь поняла, почему я должен выбраться отсюда?! Поняла, зачем мне нужно выйти?! Я просто обязан раскроить череп этому пламенному гандону, пока он ещё жив!!! Кулак врезался прямо в картину, но на той даже царапинки не образовалось. Тщетность бытия опустила Энви на пол и тот уткнулся в раскрытые ладони поставленных на колени рук. Колкое жгучее ощущение сдавило грудь, обжигая сердце и лёгкие, прерывая путь новой порции воздуха. Мэри впервые ощутила чувство неподдельного стыда. Она поверить не могла, что всего несколько минут назад она хотела заколоть наглого и хамливого гостя, но сейчас... ей было позорно за собственное поведение и за то, что она обозвала возможно своего нового друга бессовестным и мерзким взрослым. А ведь он... может не просто стать её новым другом, но и помочь ей увидеть живой мир! Она потеряла надежду и веру, после предательства Иб и Гарри. Но возможно... он вовсе не такой, каким кажется? — А... — Мэри посчитала, что простое, быстро сказанное «прости» выйдет сухим и слишком спонтанным, она понимала, что так просто Энви её не простит и решила начать с другого: — Кто такая Ласт? Вынорнув из своих ладоней, Зависть посмотрел на девочку блестящими от слёз глазами и только сейчас Мэри заметила их особенность: «Ах! Его глаза как у кошки!» — с восхищением подумала она. — «И они седьмого цвета радуги!» — Какое тебе дело, малявка? Сказанные слова быстро опустили правильность решения Мэри и её надежду, что с этим юношей она сможет начать свой новый путь и дружбу, однако... — Она была мне кем-то вроде твоей «большой сестрички в красном». — последние слова обескуражили девочку, оказывается гость всё же слушал её, он даже запомнил цвет платья старшей сестры. — Значит... Она была твоей сестрёнкой? — тихим сочувствующем голосом поинтересовалась Мэри. От явно слышного в её голосе сочувствия, которое Энви принял за ненавистную ему жалость, он захотел взорваться на мигом ставшей «хорошей девочкой» вспыльчивой девчонке, но к своему удивлению продолжил спокойным тоном: — Можно сказать и так, — простодушно отозвался он. — Была ещё той ведьмой. — Как ты можешь называть свою сестрёнку ведьмой? — возмутилась Мэри. — Она была той ещё врединой, — на лицо юноши вернулась прежняя лукавая ухмылка, — наглой, а ещё противной. Прямо как ты. Мэри вся надулась и покраснела, всё таки стоило признать — новый друг был тем ещё наглецом, в подтверждение тому был его заливистый смех. Но даже сквозь это проявление радости, чуткому слуху девочки удалось уловить ноты скорби. Она и не знала, что можно одновременно смеяться и грустить. И так и есть. Как только Энви перестал смеяться, его лицо покинули все яркие краски и оно приобрело те, что имеет в себе вся эта галерея: мрачные, серые, унылые краски печали и горя. В одной из книжек Отца Мэри как-то прочитала, что не все люди такие, как кажутся, нужно просто поставить себя на их место. Рой мурашек и ещё более страшного ужаса, чем тот, что испытывала она, когда её сожгли её «друзья», больнее пламя обжог кожу, когда Мэри представила, что если бы Иб и Гарри сожгли не только её, но и её сестёр в разноцветных платьях, гордо носящие вместе со своими платьями титулы дам. — Прости... — решилась Мэри. — Я накричала на тебя, и из-за меня ты поранил... Не успела она договорить, как перед её лицом возникла раскрытая без каких-либо повреждений ладонь, которая совсем недавно сжала всмятку, до кровавого пореза мастихин. — Как?! — девочка ухватилась за выставленную руку, изучая её, пытаясь найти хоть какое-то объяснение отсутствию раны. — Как же так... Столько крови ведь было! В ответ Энви гордо фыркнул, показывая своё превосходство. Реакция людей всегда забавляла его, особенно, когда они видели то, чего сами и никогда не имели и даже сделать бы не смогли. — Ты тоже картина? — Нет, я гомункул. — Го... мун... кул? — по слогам повторила Мэри с детским любопытством. — А что это такое? — Это искусственно-созданные существа, — с гордостью, — во многом превосходящие людей. — Ого, — восхищённое. Энви блестал в огромных голубых глазах Мэри и только через минуту до него дошла вся абсурдность ситуации. — Так, слушай сюда, Мэ-ри, — ему всё ещё противно было проговаривать девичье имя, — лестью ты не отвертишься. Коли уж решила извиниться за свой поганенький язычок, то делай это правильно, — девочка поняла к чему он ведёт. — Скажи, как отсюда выбраться. Превозмогая желание снова выплеснуть свои эмоции, златовласка осанкой гордой птицы выпрямила спину и выпятила грудь, вздёрнув острый подбородок. — Хорошо... Она знала, что возможно принимает абсурдное решение, но это был её последний шанс. Набрав полную грудь воздуха, Энви даже не обратил внимание на то, что Мэри вот так просто согласилась поведать ему о выходе из галереи. Для него сейчас самым важным было выбраться отсюда. — Но! — резко вставила она. — При условии, что ты возьмёшь меня с собой! Вот так просто, без тени страха и сомнений выпалить о своих намерениях. В очередной раз расхохотавшись, Энви ухватился за живот, выдавливая из себя всё новые порции смеха, но теперь же Мэри была непроницаема. «Я увижу человеческий мир и точка!» — твёрдо решила она. — Ты поражаешь меня всё больше, малявочка! — сказал он, одновременно подумав: «все карлики такие целеустремлённые?», вспоминая на горьком опыте Эдварда. — Ну хорошо, — он наклонился к самому лицу девочки, напрочь забыв, что она не так проста, как кажется. Когда дыхание Энви обдало её лицо, ей показалось будто змея протрещала языком в опасной близости от неё. — Я возьму тебя с собой. В фиолетовых глазах так и играло озорное пламя самого что ни на есть коварства. Приблизишься чуть ближе и ты не просто обожжёшься — ты сгоришь. Но Мэри смотрела смело, в этот раз она той же ошибки не допустит, она не позволит себе причинить ту адскую боль. — Обещаешь? — Обещаю, — с улыбкой. Плутовской, немного гадкой, но в то же время бархатной улыбкой. «Хитрый котяра» — подумал она. Её пугал и одновременно манил азарт, что создавало пламя этих глаз, — «но не хитрее меня!» — Ладно! Я верю тебе, но учти, — и тут девичьи уста растянулись в по-настоящему лисьей улыбке, что у Энви даже дыхание перехватило. Действительно, как-будто перед зеркалом, — выход знаю только Я, а ещё, — уголки губ растянулись ещё шире, — выбраться отсюда могут только двое! Громкий голос Мэри отразился от стен галиреи и в ушах гомункула. Эта девчонка... обхитрила его! Метр в прыжке снова обхитрил его его же игрой! А Мэри уже покачивалась с носков на пятки, терпеливо ждя ответа от своего нового, пусть и можно сказать принуждённого, друга. Как только Зависть перевёл на неё взгляд, лазурь глаз заискрилась детским озорством. — Полагаю, выбора у меня нет... — с вымученным вздохом. — Выберемся отсюда вместе. Детский восторг визгом вырвался из самой души Мэри, едва не лешив уже измученного Энви дара слуха. — Ура! Ура!! УРА!!! — Ну всё, всё, хватит! — и, как ни страно, но восторженные вопли прервались. — Давай, где этот выход. — Не переживай, сейчас пойдём. — Мэри улыбнулась ему своей самой чистой, искренней улыбкой, которую она могла подарить только «отцу» через холст и... Иб. Энви и сам был поражён, он уже подсознательно вывел, что у девочки не всё в порядке с головой. — Галерея большая, наш путь будет долгим. Но для начала... Что ещё могла рассказать? Гомункул мысленно взмолился, чтобы она не объявила себя самой Истиной и хозяйкой этого места, тем самым подчиняя его себе... — Мы вместе поедим пирожных! Это превзошло все ожидания... Хлопнув рукой по лицу под уже радостные хохотания Мэри, Энви не изменившемся вымученным тоном проговорил: — Ладно... Где там эти твои хвалёные пироженые? — Ты правда хочешь? — не столько радости, сколько удивления. — Выбора у меня всё равно нет... Мысль была сплошь абсурдной, настолько абсурдной, что её можно было сравнить с тем, что если бы Мустанг прекратил свою огненную атаку и предложил перемирие за чашкой чая. Но Мэри его ответ едва не привёл в приступ задыхания от радости. Детская ручка осторожно обхватила юношескую ладонь, легонько сжимая. Энви хотел было возмутиться от такого действия, вырвать руку, рявкнуть что-то оскорбительное в сторону Мэри... но осёкся, увидев как по лицу девочки катятся маленькие бусины слёз, но она не ревела и даже не хныкала, она улыбалась. — Э... Эй! — Спасибо... Слабое, полное невообразимой человеку благодарности, детское «спасибо». Ему. Энви. Мерзкому, жестокому, кровожадному монстру «спасибо». — Я больше не буду одна! Она улыбнулась ещё радостней, смахнув слезинки с лица и вместе с ними она смахнула затею Зависти смахнуть с его руки её саму. Он впервые испытывал к человеческому существу, к тому же ребёнку, новое чувство и то было вовсе не отвращение, что он привык испытывать к людям. А была девочка человеком или нет — ему было неважно. — Пошли уже, — буркнул он. — Угу. Гомункул и картина вместе направились в даль белой галереи, прямо к выходу. Выходу, через который они выйдут вместе. В этом они оба были уверенны.