Принуждение

В заключении четырех стен много времени отведено на то, чтобы думать, думать обо всем, начиная от мелочной ерунды, заканчивая глобальными темами, вплоть до мироздания. Мера наказания действовала безотказно, давила на подсознание, рушила выстраиваемое годами. Обволакивающая тьма вокруг — как он мечтал, она верно пробиралась в его голову, сдавливала. Хуже всего было, когда не заснуть, понятно не было, ночь это или день, различал он это лишь по звукам извне, когда у конвоев начиналась пересменка. По звону передаваемых ключей, по громким голосам. Охрана не особо церемонится с заключенными, четко дает понять, кто здесь хозяин. И все это было сущим пустяком по сравнению с нетерпимой болью в руке, болело, казалось, все: после предплечья, кожа, плоть, сама раздробленная кость, сводило нестерпимыми судорогами, медики называли это деафферентационными болями, но ему было плевать на диагнозы, он отдал бы все, чтобы избавиться от этого ада. Ему кололи транквилизаторы, которые, казалось бы, должны превращать его в бесчувственного овоща, а еще обезболивающие, и все это действовало какие-то гребаные часы. Интенсивность стискивающих, давящих болей снижалась. Лекарства давали ему хоть немного поспать. Затем все начиналось снова. Учиха до скрежета сжимал зубы, жмурил глаза, хватался больно костяшками за неровно затянувшуюся кожу культи, сдавливал, запрокидывал голову. Пальцы на ногах поджимались в неистовом напряжении, ему казалось, что в такие минуты он выпадал из реальности. Метался по темной камере, как раненый зверь, царапал ногтями стену с лохмотьями облупленной краски, обессиленный, падал на жесткое ложе, едва слышно подвывал в подушку. Боль становилась настолько сильной, что обессиливала его. Он не делал это беззвучно, как ему казалось, охранники во время таких ужасающих приступов боли частенько заглядывали к нему в камеру сквозь ржавую решетку, не церемонились, громко бухали деревянной палкой по толстым прутьям, грубо рявкали. Списывали это на буйность заключенного, они знали, что ему кололи успокоительные, не знали, что болеутолящие тоже, путались в своих домыслах. Харуно, чуть ли не силой выбившая разрешение посещать его как медик, делала это стабильно раз в два дня. Миловидная, совсем еще юная, приносила кое-какую еду и вводила ему необходимые медикаменты, даря тем самым желанный сон. Охрана шепталась и насчет нее, пуская слухи, грязные шутки, предположения, с охотой копаясь в чужом грязном белье. Сакура не реагировала, делала свое дело и уходила, оставляя на одном и том же месте сверток с едой, кормили тут слишком отвратно. Иногда она делала Саске массаж, пытаясь подействовать на нервные окончания, избавить хоть на время от удушающих мучений. И как только холодные тонкие пальчики касались его спины, он замирал, становилось легче, хоть и незначительно. Хотя бы удавалось расслабиться, забыть о кошмаре. Когда ее пальцы двигались к пояснице, сжимая-пощипывая кожу, надавливая на ровные позвонки и на обе стороны от него, он вздрагивал и чувствовал облегчение. Одновременно чувствовал напряжение в том самом месте, докуда Сакуре не добраться. Он хотел еще, но не просил, боль вновь возвращалась. Потом действовали обезболивающие и наступал сон. Один из дней стал фатальным. Стук сердца болезненным импульсом отдавался в каждой мышце его тела, особенно в обрубленных мышцах культи. — Я уже должен был привыкнуть, — шипел он, изнеможенный, нервный. Транквилизаторы не действовали, не действовало уже ничего. Тепережды он был согласен уже на смертельную дозу морфия. — Саске-кун... — ласково позвали его. Он разлепил свои глаза, неверяще всматриваясь в знакомые очертания, когда она успела? Он и не заметил. Боль выбивала из башки все. Под тусклым светом настенной лампы он мог отчетливо разглядеть её. Слишком живую, веселую, беспечную, на бледном лице проскользнула даже улыбка. Право на это она не имела, особенно сейчас, когда он загибался от мук. — Ты в порядке? — интересуется она. А Саске уверен, что издевается, и это гнетет его, а еще то, что он видит. Зачем-то не застегнуты до конца края ее ципао, он замечает едва заметную ложбинку. Неровные тени, тени от ее ресниц и от этой самой ложбинки, четко уложены на правую сторону фарфоровой кожи. Взгляд вниз — округлившиеся бедра, облаченные в короткие лосины. Промеж небольшой щели ног зажат подол этого чертового ципао, которое хочется порвать на ней сию же минуту. Он сглатывает, когда видит крошечную капельку пота, следующую по ее шее, скользящую к той самой ложбинке, и понимает, что уже не сможет удержаться, задыхается в собственном желании, срывается. Тонкие запястья щелкают под сильным натиском, становится неприятно, Сакура ойкает, оказываясь прижатой щекой к грязному полу. Ей почти больно, больше обидно, но она не подает вида. — Раздражаешь... — слышит в ответ. Рука довольно грубо заламывает обе её — слишком хрупкие, она чувствует, как тяжесть его тела опускается на ее ноги, удерживая. Обрубок руки обволакивает прозрачно-фиолетовое свечение, она видит образовавшуюся руку Сусаноо, не особенно походившую на настоящую, но вполне сгодившуюся за ту, которой лишился. Звук расстегивающейся молнии под тяжелые вздохи донесся до ее ушей особенно четко, рассыпал по ее коже мурашки, отразился в зеленых радужках испугом. Его огромный налившийся член с блестящей смазкой у головки — все, что видела она. Мелко задрожала, задышала часто, шумно. Вопросительно уставилась куда-то в самый темный угол комнаты, когда его рука настойчиво стащила с нее спандексовые шорты вместе с нижнем бельем, прошлась по гладкой коже поясницы, ягодиц, не оставила без внимания манящие бедра. Он приставляет меж округлых половин, пачкая прозрачной смазкой кожу, поддается вперед, имитируя половое сношение. Чужая смазка заменяет ей собственную, член соскальзывает, мажет головкой по половым губам, ловко проникая меж её сведенных бедер, удачно задевая клитор. Её глаза все еще таращатся сквозь полумрак, она жалобно скулит, пока его орган ритмичными толчками трется о складки. Рука его пробирается к груди, сдирая с петель ненадежно пришитые пуговицы, достигнув цели, сжимает. Пока Харуно не понимает, что ей это нравится, повизгивает подобно собачонке, обильно краснеет. Тело выдает первичные признаки возбуждения, но она все равно просит прекратить. По камере разносятся шлепки его паха о ягодицы. Он продолжает толкаться, тяжело дыша, наваливаясь тяжестью тела на её выгнутое обратной дугой тело — хрупкое, трясущееся. Его жесткие губы мажут по её шее, нос чувствует запах его тела, не особенно приятный, не похожий на тот, что она чувствовала ранее, чужой, но даже такой — является родным. Куноичи путается в своих ощущениях и эмоциях тоже. Хотела этого однозначно, но не здесь, не в таком исполнении. Мысль, что это все еще тот Саске, успокаивает, дарит смирение. Коленки неприятно саднит от шарканья по бетонному полу, от силы, с которой он прижимает ее к нему. Учиха спускает на ее спину, обильно. Крупные капли спермы стекают по изящной девичьей спине вниз, впитываясь в задранную до лопаток ткань. Он переворачивает ее к себе лицом, смотрит свысока, мерит оценивающим взглядом такую жалкую, беззащитную и тяжело дышит от испытанного оргазма, в сотый раз убеждаясь, что она готова ради него на все, опять доказала это. — Саске-кун, что с тобой? — даже после этого интересуется, готова на любые моральные и физические унижения. Хоть и может противостоять — не делает этого. Саске не понимает почему, но и остановиться не готов. Стягивает с дрожащих ног ненужные шорты, притягивает ближе податливое тело, трогает неживой рукой гладко выбритые половые губы, просовывая один за другим пальцы, с издевкой, свойственной ему, ухмыляется. — Я начал не оттуда. Лучше здесь? — он ожидает ее реакции, ждет, что она покончит с этим, но Сакура безропотно лежит, не сопротивляясь, и уже, кажется, готовая. Его тонкие брови вопросительно ползут вверх, он пробует на ощупь её внутри, раздвигает набухшие складки, проникая внутрь на фалангу, оставляя ощущение призрачного холода, что не кажется приятным. Та всхлипывает, давится вздохами, сжимаясь вокруг этого пальца. Ощущения усиливаются, когда он припадает к ее затвердевшему от неумелых ласк соску, вылизывает, играет языком, трется сухими губами и часто дышит. Толкается внутрь рукой, краем глаза следя за реакцией, внимательно наблюдает, как под ним выгибается её стройное, подтянутое тело. И ему это нравится, алым вспыхивает шаринган правого глаза. И, кажется, Сакура с самого начала осознавала, зачем вся эта игра, далеко не дура, просто выставляет себя такой, жертвой. — Тебе больно здесь? — тонкие пальчики касаются культи, объятой неровным фиолетовым пламенем недолговечного протеза, затем касается почти рядом — грудной клетки, широкой мужской, в которой отдает ритм израненное сердце. — Или здесь? - интересуется, непринужденно, как будто этого всего и вовсе не было, смело, без притворства, смотрит ему в глаза, тем самым гасит шаринган, гасит и его разыгравшееся наваждение. Ей совсем не больно, а если и больно, то эта боль незначительна по сравнению с его. Сакура признается в этом, читая с его лица удивление, замечая, как ненужное сейчас Cусаноо пропадает. Она видит его настоящего, разрешает не сдерживаться. — Все должно быть совсем не так, — начинает он, подрываясь ей навстречу, притягивая к себе рукой, запуская пальцы в мягкие розовые волосы, прижимает к плечу, жалеет. — Ты не обязана страдать. А Сакура понимает, что обязана всем уже только за этот жест. — Я хочу любить тебя. Она не верит, по-щенячьи смотрит на него, непонимающе моргает в приглушенном свете. А тот замечает блеск в ее глазах, как от удивления раскрывается её рот. — Я грешник, но позволь быть с тобой, позволь создать нерушимую связь. Чтобы быть с тобой, мне нужно прощение. Она видит слезы на его глазах, как его рот кривится в плачущей гримасе, видит раскаяние, видит искренность и просит лишь одно. Саске её не разочаровывает. Они целуются жадно, грязно и глубоко, пачкая лица вязкой слюной, сталкиваясь то носами, то зубами, сплетаясь языками, тяжело дышат, вжимаются друг в друга. Его член бодро упирается в её живот, набухшие складки ее сводит судорогой в томительном ожидании. Она позволяет ему войти, послушно разводя дрожащие от предвкушения ноги. Пульсирующая головка раздвигает половые губы, скользит дальше, входит до упора, заставляя издать томительный вздох. Стенки влагалища сжимают его член достаточно сильно, что он не может сразу двигаться, дав привыкнуть им обоим, начинает. Первый толчок — самый желанный, доставляет им массу эмоций, пленяющего удовольствия, проходит жаром по всему телу, скапливаясь тягучей негой чуть ниже живота, заставляет позабыть обо всем, даже о том, что они не одни в этом помещении, но мир прекратил существовать, все потеряло смысл. Саске всегда делал, что хотел, плевать ему было на остальных, а Сакуре сейчас было просто плевать. Наконец, она счастлива, счастлива от их внезапной близости, желанной, пленяющей тело сладкими импульсами. Поэтому она стонет в голос, по пустой камере разносятся пошлые шлепки их потных тел, хлюпанье уже не кажется чем-то постыдным. — Обхвати меня, — командует он, чувствуя, как её ноги крепко охватывают его торс, сгибаясь ниже колен, скрещиваются, неизбежно притягивая к себе. — Быстрее, — просит она, и он дает ей быстрее, вколачиваясь в нее до самого основания, упираясь головкой в матку, разделяя удовольствие на двоих. Он целует ее, жадно кусая кожу на плечах, шею и двигается так же грубо, так, как просила она сама. Толчок — изгибается её тело. Толчок — его. Толчок и непреодолимая судорога, рваный выдох, он не предупреждающе изливается в нее, получая необходимую разрядку. — Больше не болит? — спрашивает Сакура. — Нет, — отвечает тот, кладя подбородок на острое девичье плечо. И вряд ли она почувствует на покрытом испариной теле его слезы.