Исключения

      Героизм. Простейшее слово семи букв, которому издавна задают тон либо слишком глубокий, либо тошнотворно романтизированный. Г е р о и з м, то самое слово, которое к нему, кажется, не имеет никакого отношения. В его личном деле уже как полтора года числится статус Первопроходца, а он до сих пор в толк взять не может, действительно ли все должно быть настолько убого, или отец все же ошибся, не дав ему тогда задохнуться ядовитым воздухом Жилища-7?       Заговоры, лицемерие, потаенная агрессия, размен жизнями, давление – вот и весь тривиальный героизм. Грязная и неотъемлемая изнанка высокого статуса, которая день ото дня прилегает лишь сильнее, жмется и сжимает, заворачиваясь вокруг, душит. Та самая изнанка, о которой знает лишь Скотт, мать его, Райдер, в то время как остальные слепо наслаждаются безукоризненным, сиятельным образом, который им навязывают, позолоченной дешевой ветошью и хитросплетеньем слов прикрывая истины другого порядка.       Никто не считает трупы, никто не считает заряды, никто не видит, сколько крови засыхает на белоснежных пластинах брони.       Впрочем, никто и не говорил, что будет легко. Никто и не обещал ему ни фейерверков, ни красных дорожек, ни бокалов с полусладким игристым, ни даже толп преданных поклонников. Не то чтобы он действительно так представлял это. Не то чтобы это действительно было ему нужно. Просто чуть больше гребанного такта и чуть меньше критичного «ты должен» – это все, о чем он просит.       На диете из сплошных обязательств долго не протянешь.       Когда Рэйес с заискивающей улыбкой говорит «ты должен меня выслушать», мерзко растягивая гласные и умело играя тональностью бархатистого голоса, Райдер улыбается ему так сладко, как никогда раньше. Нервы у него вовсе не лопаются, нет, но хрустят как попираемое ногами стеклянное крошево. Его нервы хрустят так же, как хрящи в носу Рэйеса, когда он, ласково положив руку на выбритый затылок, далеко не ласково вбивает его не лишенную симпатичной смазливости рожу в черное стекло стола, с наслаждением наблюдая за тем, как кровь хлещет на датапады и струится по скривившимся в оскале губам.       Он никому ничего не должен.       Ни сейчас, ни в дальнейшем.       ― О, ты уже не улыбаешься? Вспомнил что-то плохое? ― Райдер приподнимает брови в деланном сочувствии и прикладывает руку к груди, будто сердце его действительно на мгновение дрогнуло от этой душещипательной картины. Будто ему действительно есть до этого какое-то дело. Будто СЭМ в его голове молчит о повысившимся уровне норадреналина в крови и не предупреждает о «высокой вероятности необдуманных поступков».       ― Уебок, ― зло, но хотя бы искренне шипит Рэйес, сдавливая пальцами переносицу и приподнимая голову. Райдер складывает руки на груди, немигающим взглядом наблюдая за тем, как густая багряная капля скатывается по смуглой шее и ныряет под воротник.       ― Ты наебал меня, Шена, ― сухо говорит Райдер, обезличивая его до границ прозвища, придуманного для прозвища. ― Всех нас. И видишь ли, в чем дело, ― Райдер делает шаг вперед и намеренно медленно склоняется ниже, ладонями упираясь в забрызганный красным стол и испытывающе смотря исподлобья. ― У слова «ебать» немало производных, но именно то, что с приставкой «на» – самое мое нелюбимое.       Ему действительно нравится то, как Рэйес инстинктивно отстраняется, вжимаясь в спинку дивана и на одно – пускай и короткое – мгновение смотрит на него с задушенной затравленностью загнанной в угол крысы. Закутанный в тайны и беспринципность Шарлатан, привыкший манипулировать столь предсказуемыми пешками на своей игровой доске, пасует перед той неожиданной агрессией, которая мутным ядом стекает с губ Райдера.       ― Я не Танн, не служба охраны и даже не один из твоих ручных зверьков вроде Золотой Рыбки, Шена. Я чуть больше и, может быть, даже чуть страшнее. Ты должен со мной считаться. И как ты думаешь, если я скажу, что твое уютное пристанище угрожает покою и развитию Дитеона, к кому из нас двоих прислушаются?       Рэйес молчит, стоически снося стачивающий его взгляд, и ребром ладони стирает кровь с растянувшихся в усмешке губ.       ― Ты блефуешь, Райдер – вот что я думаю. Фальсификация сведений и выворачивание истины в свою сторону - это не то, обо что герои вроде тебя марают руки. Мы оба понимаем, что это сыграет на твоей репутации не в лучшую сторону, а репутация для тебя, как для Первопроходца, не пустой звук.       Райдер выпрямляется и усмехается ему в ответ, перехватывая тень настороженности в золоте глаз напротив. Расчетливый Шарлатан сейчас явно недостаточно уверен в своих силах, чтобы быть твердым в оглашаемых им выводах. Выбивать почву из-под чужих ног, как оказалось, забавно.       ― Ты будешь удивлен, Шена, но некоторые герои способны уничтожить целую систему ради покоя большинства. А я всего лишь верну Кадару тем, кому она принадлежала до того, как вы сюда вторглись.       СЭМ в его голове деликатно молчит, разумно занявший нейтральную позицию и отстранившийся от происходящего, но Райдеру и не нужна проницательность искусственного интеллекта, чтобы заметить, как Рэйес нервно потирает пальцами свое запястье, источая волны неуверенности и растерянности. Райдер выжидает еще минуту, почти надеясь услышать очередной остроумный ответ, так и не дождавшись которого отходит к двери, дисплей которой при прикосновении не отзывается, окрашиваясь в красный.       «Заблокировано», – констатирует СЭМ.       Как предсказуемо.       Про движение сзади СЭМ оповестить не успевает.       Сукин сын удивительно быстр и бесшумен для человека, убивающего чужими руками.       ― Пока ты тут, Скотт, ты будешь подчиняться моим правилам. Понимаешь? ― Райдер чувствует дыхание над своим ухом и еще то, как зажатое в чужой руке лезвие тихо царапает гладкие пластины его брони, утопая в узких стыках и поднимаясь все выше, до тех пор, пока не прижимается к горлу. Острой стороной, конечно же. Они тут все-таки не в игры играют.       ― И что же ты сделаешь, Видаль? ― с улыбкой выдыхает Райдер, поворачиваясь достаточно медленно для того, чтобы почувствовать ослабший нажим лезвия. Признаться честно, это даже немного страшно, но он переживал кое-что и похуже, чем не доведенный до конца удар в спину. Рэйес перед ним демонстративно спокоен, лишь в потемневшем золоте глаз – жгучее, вызывающее лишь улыбку раздражение. ― Глотку мне перережешь?       ― Ты же ведь скучал по мне, Райдер? Признайся, ― улыбка на губах Рэйеса из тех, за какие хочется убить, свернув шею. Такой избитый, легко читаемый и обычно не действенный прием, но он покупается на него. Покупается, потому что Рэйес Видаль – слишком талантливый ублюдок. Райдер слишком долго смотрит на его губы, подведенные смазанным следом запекшейся крови, почти упуская тот момент, когда нож возвращается в ножны.       Кажется, его опять наебали.       Рэйес целует его так же, как целовал два месяца назад, прижатый к холодной стене кладовой – голодно, грубо и почти больно, не как любовник, но как ревнивый собственник. Во рту – привкус крови, джина и мяты. Райдер впивается в его плечи, сжимает, скользит по рукам ниже, перекладывая ладони на грудь, и пальцами ловит сильную вибрацию зашедшегося сердца в тот момент, когда он все же отвечает. Удивительная искренность для коронованного вожака лжецов.       Райдеру казалось, что за два месяца отсутствия на Кадаре он должен был избавиться от этой патологической привязанности, но, видимо, Видаль был прав, говоря, что у него отвратительный вкус на мужчин.       Он отталкивает его достаточно резко, чтобы это стало очередной неожиданностью их затянувшегося диалога, но еще неожиданней – звон хлесткой, размашистой пощечины, настолько крепкой, что Райдер чувствует ломоту в покрасневших костяшках. Рэйес, явно ошеломленный, смотрит на него как на полного мудилу, и слизывает кровь с треснувшей губы.       ― Хер я клал на твои правила, Видаль. Понимаешь? ― передразнивает Райдер и, приблизившись, пальцами впивается в отвороты куртки, резко дергая к себе и впиваясь в чужие губы, языком, с нажимом обводя кровоточащую трещину и прикусывая. Видаль глухо, утробно рычит, прихватывая его за нижнюю губу, и пальцами впивается в талию, теснее прижимая к себе, безропотно позволяя чужим пальцам царапать шею и крепко сжимать плечи. Столько застоявшегося энтузиазма, и весь для него.       Они отступают назад, к дивану, и когда Райдер, уже скинувший панцирь брони, взбирается на его колени, Видаль прихватывает его пальцами под шею, с неприкрытым вожделением рассматривая раскрасневшееся лицо и помутившую взгляд похотливую поволоку в льдистых глазах.       ― Ты не ответил, Скотт. Ты скучал?       Райдер раздраженно скалится ему в лицо и, отпихнув в сторону руку, склоняется ниже, кончиком носа скользя по щеке к виску, и дыханием обжигая хрящ уха, вынуждая сильнее сжать в пальцах его напряженные бедра и дернуться, прогибая спину.       ― А тебе будто не видно, Рэйес. Может, ты перестанешь уже задавать свои ебучие вопросы и испытывать мое терпение?       ― Ты же ведь героически испытывал мое терпение два месяца, Райдер, так что тебе придется потерпеть.       Видаль мягко отстраняет его от себя и, откинувшись назад, ладонями обводит изгибы поджарого тела, пальцами подцепляя толстовку и подтягивая ее выше, улыбаясь, когда Райдер помогает ему избавиться от очередной части своего слоистого гардероба, откинув которую, упирается ладонями в спинку дивана, нависая над ним сверху. Не пытаясь скрыть нетерпения, Райдер ерзает на его бедрах и кусает губы, податливо и жадно подставляясь под его прикосновения, ловя каждое из них и выгибаясь. Язык его тела говорит куда больше, чем агрессия действий.       Рэйес мягко прикасается губами к его солнечному сплетению, задерживаясь и склоняя голову в сторону, языком касаясь темного соска, а после целуя куда-то под гряду ребер. Он действует неспешно, игнорируя время, готовый растянуть это настолько долго, насколько сможет. Он честно ждал этого, и хочет получить удовольствие, а не судорожный, спешный перепих. Райдер покорно терпит, сопя ему на ухо и покусывая за шею, пальцами перебирая по колючему затылку. Ему мало, но он подчиняется, готовый уступить хотя бы в этом.       ― Если ты не прекратишь это, я поверю, что ты тоже по мне скучал, Видаль. Хватит, это не для тебя.       ― Но я действительно скучал. Ты первый, о ком я вспоминал так часто, Скотт, ― Рэйес шепчет в его шею, и все в нем сладко сжимается, когда Райдер глухо и как-то робко стонет ему на ухо, руками обнимая за шею и доверчиво прижимаясь всем телом. Он обводит ладонями его плечи и выступы лопаток, скользит по ямке позвоночника и ладонями обводит вздымающиеся ребра. Надежда человечества млеет в его руках и жарко дышит в сгиб шеи, не голосом, но телом прося о большем. Когда-то, покидая Нексус в числе изгнанников, он даже помыслить не мог о том, к чему приведет эта добровольная ссылка в неизвестность.       Когда он опрокидывает его на скрипучую кожу дивана, стягивая одежду с себя и оставшуюся - с него, Райдер обхватывает его ногами, острыми коленями впиваясь в бока, и ладонями поглаживает по плечам и предплечьям, пока Рэйес возится с презервативом. Сколь бы велик и независим не был бы этот строптивый Первопроходец, Рэйес не столько знает, сколько просто чувствует, что здесь, в дальней комнате забытого всеми богами клуба, он – Скотт – хотя бы на несколько часов хочет забыть о лежащем на его плечах грузе опостылевшей ответственности. Рэйес не против. Он готов дать ему это, когда угодно и сколь угодно. Он прижимается к нему, позволяя изучать себя пальцами и прикрывая от гуляющих по комнате сквозняков.       Рэйес целует его в щеку, после – в шею, обводит языком напряженные нити сухожилий и выступ ключицы, неспешно и плавно целует грудь, и еще медленней – живот, улыбаясь тому, как Райдер треплет пальцами его волосы, нетерпеливо перебирая темные пряди и словно бы подталкивая ниже, к напряженному, прижавшемуся к животу члену, который Рэйес намеренно игнорирует, вместо этого скользя губами по внутренней стороне бедра и вновь поднимаясь вверх, согнутыми в локтях руками упираясь в диван по обе стороны от его головы и с какой-то скотской улыбкой заглядывая в лицо напротив.       ― Последний ебучий вопрос, Скотт. Позволишь? ― он скользит пальцами по его боку и пропускает руку между их тел, поглаживая напрягшийся живот.       Райдер хмурится, но кивает, прямо смотря на него.       Рэйес уверен, что это не надолго.       ― Признайся, Скотт, ты же ведь дрочил на мой светлый образ за те два месяца, что тебя носило черте где?       То, как крупно Райдер вздрагивает под ним и отводит взгляд, покрываясь красными, стыдливыми пятнами, говорит яснее слов. Рэйес улыбается, пальцами, крепко обхватывая его член и губами ловя сорвавшийся с приоткрытых губ стон. Райдер дергается, пытаясь толкнуться в его кулак, но он ослабляет давление, не позволяя этого.       ― Я жду ответа.       Пускай это будет маленькой местью, которую он оставит только для себя.       ― Ты на всю голову ушибленный ублюдок, Видаль. Хватит надо мной издеваться, ― шипит Райдер, но в его голосе не столько раздражение, сколько обреченность человека, которому перекрыли все пути отступления. Он нервничает, сильнее сжимая пальцы на его плечах и закусывая губы. Рэйес вновь прикасается к нему, дразнит, но этого слишком мало для того, чего Райдер действительно хочет. Нет, он не спрашивает дважды, но достаточно выразительно приподнимает бровь в немом вопросе. Незначительная плата за удовольствие. Когда чужая ладонь ложится на его затылок и тянет вниз, Видаль покорно склоняется, позволяя нашептывать себе на ухо.       ― Если тебе так интересно, Рэйес, то да, когда было время, я позволял себе запираться в капитанской каюте, чтобы подумать о тебе. О нас. Во всех смыслах. Знаешь, я думал о том, как все могло обернуться, если бы мы могли закрыться в той чертовой кладовке. Не то чтобы я был какой-то безнравственной блядью, Видаль, но я тогда без малого шестьсот лет ни с кем не трахался и, наверное, именно поэтому готов был дать тебе прямо на тех ебаных ящиках, но лучше – и это то, о чем я думал, тебе же это хотелось услышать, – лучше было бы, если бы ты взял меня около той самой стены, где мы целовались. Грубо и жестко, чтобы я стонал под тобой громче, чем та сука, в которую ты раньше пихал свой хер. А теперь, блять, пожалуйста, закрой свой рот и компенсируй мой перелет до этой гребанной планеты.       Рэйеса приятно передергивает в плечах от того, как голос Райдера с томного шепота скатывается в нетерпеливое шипение, а из него – в грудной стон наслаждения, когда Видаль проводит рукой вдоль его члена, разгоняя застоявшееся, граничащее с болью томление. В полуприкрытых, льдистых глазах Скотта Райдера – светлый отсвет удовольствия и алая тень так и не отпущенного им раздражения. Распятый под ним Скотт Райдер разочарован в нем столь же сильно, сколько и влюблен в него, и даже если он отдается ему (только ему, Видаль в этом уверен), то никогда не поддастся до конца. Рэйес любил эту его незатейливую честность и прошибную прямолинейность человека, которому будто бы нечего терять. Это одна из двояких причин того, почему его надо опасаться и за что его можно обожать.       Райдер нетерпелив, он спешен и жаден, и Видаль не торопится его останавливать или пытаться держать в узде, не отдавая, но разделяя с ним власть этого момента. Райдер выгибается под ним, приподнимая и шире разводя бедра, открываясь и подставляясь, и Видаль хотел бы, но не торопится, проникая в него и наблюдая за тем, как Скотт морщится, хмуря брови, стараясь быть расслабленным под болезненным пока что давлением. Рэйес может лишь предполагать – впрочем, не слишком на этом сосредотачиваясь, – что сидящий в его голове ИИ сейчас контролирует его нервную систему, заглушая импульсы боли, иначе вряд ли бы он был настолько податлив.       ― Вот так. Привыкай, ― Видаль вжимается своими бедрами в его и замирает глубоко внутри, чувствуя пульсацию мышц. Скотт цепляется за него, частя в дыхании и сдавленно мыча в сгиб шеи, сильнее сдавливая коленями его бока и притягивая ближе в слепом желании слиться еще теснее, чем то возможно. Рэйес пропускает руки под его плечами, ладонью придерживая под затылок, и неспешно зацеловывает его постепенно расслабляющееся лицо – щеки, скулы, виски, зажмуренные глаза. Он слишком долго его не видел, чтобы упустить эту возможность. На первые толчки Райдер отзывается шипением, после – шумным сопением и изредка стонами. Молчаливый сукин сын.       Видалю нравится то, как обычно сдержанный на людях Скотт Райдер позволяет себе забыть о сдержанности в его компании. Еще ему нравится то, как быстро тот осваивается. Сначала Райдер заботится о своем удобстве, потом – о его, и Рэйеса это устраивает, он не в том положении, чтобы протестовать, хотя бы потому, что в носу все еще ломит, а щека горит.       ― Сильнее, ― хрипло выдыхает он, когда Рэйес проникает в него сзади, грудью приваливаясь к его выгнутой спине и пальцами придерживая под горло. Подчиняться Скотту Райдеру неожиданно приятно.       ― Как прикажешь, мой герой, ― насмешливо отзывается Видаль, рукой с силой сжимая его бок и вбиваясь сильнее и чаще, из-за чего упирающиеся в спинку дивана руки Скотта предательски дрожат. Он целует его шею и плечи, крылья острых лопаток, и пальцами перебирает по его напряженному животу, спускаясь ниже и сдавливая член у основания, поглаживая по всей длине и чувствуя, как Райдер дрожит, теряясь в том, хочет ли он вколачиваться в его кулак или насаживаться на член. Рэйесу бы рассмеяться над этим, но дыхания не хватает, да и третья зуботычина в его планы на вечер никак не входит.       Скотт кончает первым и жмется горячим лбом к холодной стене, крупно дрожа и подергиваясь. Видаль, минутой-двумя – вторым, замирает глубоко внутри тесноты пульсирующих мышц и измотано приваливается к покрытой липкой испариной спине Райдера, лениво целуя его плечи. Никаких тривиальных вспышек сверхновых и иных световых чудес, лишь две волны – истощающего удовольствия и сонливого расслабления. Скотт тянет его вбок и вниз, теснится ближе и обнимает за шею, расслабленно целуя.       За такие моменты можно убивать, такие – остаются только в памяти, не выносясь никуда больше. Раньше Рэйес Видаль ни с кем не делил ни воспоминаний, ни секретов, лишь в далекой от родной галактике найдя не лишенное грубого обаяния исключение из правил.