1850

15 марта 1850

      Отныне всё для меня стало понятно. Прожив всю эту бренную жизнь, ежесекундно что-то теряя и приобретая, я осознал всё только сейчас. Обреченный на вечные думы после её ухода, я, наконец, смог дойти до самой сути, и... о, мой Бог. Как я счастлив теперь.       Мысли о прошлом обычно тревожны и печальны. Сердце терзают мне смерти моих близких, мой первый брак (а вместе с ним и всё семейство Курагиных), война и плен. Жизнь мою не назовешь сладостью, но благодаря всем испытаниям, посланным мне Всевышним, я не потерял её вкус.       Но всё пишу не о том! Всё не о том... Я знаю, что познал истину, но так она упоительна для меня, что я всё не решаюсь писать об ней. (Я боюсь, что когда начну повествование, память о ней загорится ожогами её прикосновений, а от её аромата - свежего молока и душицы - станет невозможно дышать. Любовь моя. Боль моя).       Когда я был ещё молод, когда власть была у императора Александра, а Наполеон ещё не отбывал своё наказание на острове Святой Елены, я был желанным и частым гостем в их доме. Помню, как однажды приехал поздравить её с именинами, и пробыл в их имении целую вечность. Я стар. Но даже сейчас я всё помню: как на её смеющееся лицо спадала прядь светлых волос, как поднимались её ножки во время нашего первого танца, но главное, я помню, как она пела.       За свою жизнь я повидал многое. И карты, и скульптуры, и танцы, и мелодии, но ни одно произведение искусства не может стать прекраснее, чем её пение.       Только сейчас я понял, в какой же момент сердце моё закрылось, заключив в себе одну только девочку с розовыми щеками и большим ртом.       В тот первый раз, когда мне довелось слышать пение mon Chere, всё в этом мире стало таким хрупким, но правильным. Я знаю, что когда Она стояла на середине комнаты, чуть разведя руками в стороны, все вокруг боялись пошевелиться, словно её голос всеобъемлющий хрусталь, который от одного неловкого движения может разбиться. (Я помню, он разбился однажды, когда не стало её папа и князя Андрея. Когда в имении Болконских она сидела напротив княжны Марьи в чёрном платье и впервые казалась чужой мне). Но, вероятно, мне не стоит лукавить, больше всех боялся этого я.       Во время пения она закрывала глаза, и я закрывал тоже. Мне казалось, что так я смогу увидеть, что происходит в её голове, когда она поёт. И клянусь самим Богом. Я видел. Я видел, как она бежит по льду и румяные щеки её наливаются смехом, а потом она добегает до большого сугроба и падает в него. Смеётся и руками делает снежного ангела. Маленькие пальчики сводит от холода, но она всё равно продолжает. И ей хорошо.       А когда ей хорошо, хорошо и мне.       Я не мог быть навязчивым и не мог часто просить её спеть. Хотя она правда любила это, и окружающие любили, но нужно было соблюдать какие-то неписаные правила приличия и приезжать в их имение не чаще одного раза в неделю, а то и в две.       И я понимаю теперь. Я понимаю. От разгульной жизни моей, от связи с Элен, от всех грехов моих, спасло меня не масонство и не Бородинское. Спасла музыка. Её музыка. Я готов все оставшиеся мне дни променять на один с ней. Лишь бы видеть, как она смеётся и чувствовать, как её мягкая ладонь касается моей щеки...       На кого ты покинула меня? Как заставила мой дух умереть в живом теле? И я знаю теперь. Отныне всё для меня стало понятно. Я люблю тебя. Как я люблю тебя. Как я мог позволить разбиться тебе, Наташа?..