teen avengers

Эрика — всегда — насквозь его видит. — Ничего не хочешь мне рассказать? Они уже давно не спят вместе, но иногда ночуют под одной крышей, потому что у них синхронно в памяти над головами разрывные гранаты осколками брызжут, свинец ядовитыми огненными жалами их плоть сверлит. Айзек приходит к ней, когда больше некуда идти, устраивается на продавленном диване, пьёт дрянной кофе — она так и не научилась его варить, — и просто молчит, потому что между ними молчание важнее слов — всегда. — Это обязательно? Он смотрит своими голубыми омутами, в которых отражение её звёзд поблёскивает, и одними губами шепчет «нет», потому что ни за что не прогонит, будет варить кофе, который одним только вкусом заставляет чувствовать жизнь, им назначенную. — Тебя что-то тревожит, — говорит она после паузы. — Что-то новое, другое… Просто помни, что я рядом. Айзек хочет спрятаться под кровать, как в детстве, когда они с сестрой в прятки играли, и она всегда знала, где найти своего кудрявого младшего братца. Он всё чаще вспоминает, в какой момент всё ломается, — он не возвращается домой, потому что кто-то решил из случайностей с кудрявыми шевелюрами создавать идеальных солдат. Айзек не становится идеальным не по одному параметру, а потом жизнь мальчишки из Заковии почему-то забывается, дом — тот самый дом, где ещё двое от его крови в прятки играли, — разрывает огнём. И Айзек привыкает отзываться на своё новое имя, а не на ласковое «Исак», которым его смешливый Пьетро зовёт на улицу, или которым Ванда строго отчитывает за шалости — она всегда была взрослее. — У меня была сестра, — говорит Айзек, а потом пьёт-пьёт-пьёт горький, отвратительный кофе, чтобы оправдать влагу, на глаза выступающую. — Точнее… есть сестра. — Почему ты вспомнил о ней только сейчас? — спрашивает Эрика, за кружку крепко-крепко держась, на друга глядя серьёзно, внимательно, чтобы он чувствовал — на его внутреннем поле боя он тоже не один. — Потому что только недавно узнал, что она жива, когда её показали по телевизору. Это Ванда Максимофф. Айзек больше ничего не говорит — не может, слова не складываются из звуков, только мычание какое-то несвязное сквозь губы прорывается. И Эрика тоже не спрашивает — чувствует, что не надо; она всегда правильно чувствует. — Ты хочешь, чтобы я что-то сделала? — спрашивает она, когда пауза идеальная отсчитывается. — Хочешь, чтобы помогла? Айзек думает. У них так принято — сначала спрашивать, а потом только бросаться в омут бескорыстной помощи ближнему. Эрика не сапёр, у неё подготовка снайпера, из тех, которых выбрасывают из вертолёта и не рассчитывают, что обратно вернутся, но их отношения — сплошное минное поле, по которому она с грациозностью и аккуратностью заправского канатоходца проходит. Нельзя себе позволить танком прошагать напролом — его может на кусочки измолотить осколочными минами, после которых уже точно не восстановиться, не прийти в себя, потому что душу не так просто латать, как бедро разорванное в ошмётки. Айзек думает, и Эрика по одному взгляду может прочитать ответ. — Я хочу с ней встретиться. Эрика кивает — у них в жизни «после» поводов жить и кофе отвратный месить в турке всегда недобирается, поэтому она готова на всё, чтобы у друга на воле, где пули не свищут над головой, чуть больше родных людей появилось. — Отлично, — резюмирует она, — может, освободишь от оккупации мой диван, а то надоело постельное бельё каждые два дня стирать. Айзек усмехается — они вместе, рука об руку минуют очередной опасный квадрат с успехом, и Эрика идёт на кухню, чтобы вылить остатки кофе — она никогда не перестанет пытаться.