Без сожалений

Тоджину невыносимо смотреть на Мухюля, а ведь было, было когда-то — неспешные прогулки (от улыбки Ён сладко заходилось сердце), беседы и разделённые на троих планы, пальцы Мухюля, перепачканные тушью, и потрет на тонком отрезе полотна... Невозможно. Неосуществимо. Этот, новый Мухюль не имеет с его весёлым приятелем ничего общего. Даже истощённый, чёрный от яда, протравленный насквозь своей жаждой мести и желанием выжить, он всё равно был каким-то... лёгким. Среди Ночных Теней не встречалось таких людей, и Тоджин сам не понял, когда потянулся к нему. Когда сам начал искать встреч, поджидать после тренировок с бутылью вина или снедью, и однажды купил на жалованье не только ленты и браслеты для Ён, но и дорогую цветную тушь и кисти... Кисти он не успел отдать. И потом год, как дурак, таскался с ними, завёрнутыми в чистую ткань и заботливо уложенными среди нехитрых пожитков. На что надеялся? Дурак, дурак, трижды болван. Узнай царь Тэсо — прочил бы племяннику плаху, а не трон Пуё. Был бы прав. В новом Мухюле лёгкости не осталось ни на гран. Одна железная уверенность, стальная воля, медный колокол голоса. И когда ладонь Мухюля в приветствии ложится на плечо Тоджина — железная, неподъёмная царская длань — требуется усилие, чтобы не согнуться. Наследный царевич, в двух шагах от венца — потому что царь Юри не выглядит здоровым. Тоджин слыхал, что в клане Пирю уже подобрали невесту. В юности, выкраивая время на редкие встречи с Ён, Тоджин утешался тем, что по крови они — ровня. Тайное это знание тешило самолюбие, забивало голову надеждами и мечтами, и Тоджин готов был из кожи вывернуться, лишь бы вернуть доброе имя отца и снова стать одним из князей Пуё. С Мухюлем ему не сравняться, как ни старайся. — Последний раз прошу, — роняет наследный царевич Когурё. — Оставайся. А смотрит в сторону. Рассеянно супит бровь, и видно: думает о чём-то своём. В прошлый раз у него блестели слезами глаза, и голос сипел, срываясь, когда он твердил: — Я убью всех, кто будет против тебя, я буду на твоей стороне, клянусь! Мы же друзья, нам нельзя поднимать мечи друг на друга. Тоджин возвращается в отведённые ему покои и долго бродит из угла в угол. В груди тянет, дёргает отравой в не зажившей ране: оставайся, я буду на твоей стороне. Что ждёт его в Когурё? Почётное место среди военачальников и советников нового государя и дружба, которой царь может одарить почтительного подданного. Если Тоджин получит Пуё... Кто знает. Царь Тэсо не вечен. Он пережил брата-врага и уже очевидно, что переживёт и врага-племянника, он свёл в могилу остальных своих родичей и сам жив, кажется, только потому, что надеется увидеть в могильном кургане Когурё. Тоджин может получить всё это в наследство — страну, войну и вражду. Потому что Пуё и Когурё тесно друг рядом с другом, и уже ясно, что кому-то одному придётся уступить. «Кому-то придётся уступить», думает Тоджин, бессмысленно глядя на свои сжимающиеся и разжимающиеся кулаки. Собственное отражение в зеркале кажется незнакомым и неверным: роскошные одежды, дорогой меч в выложенных жемчугом ножнах, а взгляд — как у убийцы, загнанного в угол. Наряд князя и глаза Тени. — Я буду сегодня служить царевичу, — объявляет он вслух пустой комнате, и его передёргивает от содержащегося в словах унизительного намёка. Женщины и мужчины служат государю по-разному. Проскользнуть в покои Мухюля оказывается так легко, что впору задуматься: то ли царю Юри пора гнать взашей свою охрану, то ли Тоджина здесь ждали. Сам Мухюль стоит у жаровни, заложив руки за спину. Смотрит в огонь. Он едва ли поворачивает голову, когда Тоджин беззвучно возникает на пороге: — Мне сегодня показали будущую царскую супругу Когурё, — говорит он невпопад. — Она очень красива. — Тебе не в чем упрекнуть клан Пирю, — отвечает Тоджин. — Не в чем, — говорит Мухюль. — Останься. Пальцы у Тоджина не гнутся, когда он берётся за свой богато изукрашенный пояс, и потому Мухюль расстёгивает его сам. «Когда всё это закончится, — думает Тоджин, — я смогу вернуться в Пуё без сожалений». Унижение убивает бесплодные мечты лучше отравленных стрел, этому Ночных Теней учили сызмала. Мухюль сделает с ним это — и Тоджин будет свободен. Любым иллюзиям придёт конец, и на слово «дружба» из уст царевича Когурё Тоджин в следующий раз сможет плюнуть ему в лицо. Мухюль тяжёлый и гибкий, как тигр, и его осязаемое царственное присутствие рядом по-прежнему гнёт к земле. Он не слишком осторожен, но и не тороплив. Действует уверенно и без лишней маеты: в одной из ламп всё ещё достаточно тёплого масла, а свет им всё равно ни к чему, и государь доводит Тоджина до изнеможения, прежде чем ворваться по скользкому внутрь. Плоти всё равно, чья рука ласкает её — нежная женская ли, или мозолистая ладонь воина, на умелое касание она отзывается одинаково охотно, — но когда Мухюль берёт его, как трофей, воображать себя в постели с женщиной становится уже невозможно. Масла они извели столько, что когда Тоджин поднимается с ложа, оно просто льётся по ногам вниз, вперемешку с семенем. Он и забыл, что Мухюля тоже учили Ночные Тени. Мухюль остаётся лежать в постели — на боку, подпирая растрёпанную голову рукой. Он, как видно, знает, насколько сильно давит неподъёмная его воля на тех, кто оказывается рядом, и сейчас намеренно отступает. — Я купил тебе кисти для рисования, — говорит Тоджин, и улыбка Мухюля легче пёрышка.