Часть 1
21 января 2018 г., 00:53
джексону нравится, что бэм не особо привередливый. он запросто съест все, что приготовит ван, даже если потом намекнёт на все ошибки, которые он допустил, канмпимук очень быстро отойдёт от любой их ссоры (первым, почему-то, обычно идёт извиняться, даже если не виноват), да и принимает его вспышки гнева довольно спокойно, понимая, что надо как-то сгладить ситуацию. да, это совершенно не касается одежды, ведь даже если ты врач, это не значит, что ты должен плохо одеваться. поэтому они заводят будильник на полчаса раньше, чтобы бхувакуль успел подобрать одежду им обоим, сделать себе лёгкий макияж и завтрак, пока кайе безрезультатно пытается встать с кровати.
джексону бэм вообще нравится. и не только внешне, пусть и отрицать его красоту глупо – идеальная модельная внешность, острые скулы, выразительные глаза, до безумного худые длинные ноги, немного специально растрёпанные волосы, цвет которых стабильно ежемесячно меняется, и эта сводящая с ума родинка под глазом. но вот только характер у него ещё лучше. детский педиатр с яркой милой улыбкой и надписью «БэмБэм» на бейджике с парой сердечек, которые неизменно приклеивают его юные пациенты – вот ради чего стоит жить. потому что проходя мимо него в больнице каждый раз, именно бэм подбадривает его, обнимая, иногда даже целуя, когда в кабинете пусто, потому что и сам понимает, что работа хирурга чертовски сложная. но тихое «я верю в тебя», произнесенное куда-то в шею (привычка нагибаться вот так появилась ещё в старшей школе, где они учились вместе – тогда таец был на аж голову ниже), заставляет расслабиться и сосредоточиться на работе. а ещё запоздалое «люблю тебя», когда джексон уже выходит из кабинета юноши, заставляет улыбнуться, из-за чего марк, заведующий отделением, смотрит на него как на идиота и, прошептав что-то вроде «идиот», возвращается к обсуждению плана дня с чжиненом.
бэм, у него, наверное уже внутривенно, потому что по-другому описать то, как ван себя чувствует рядом с ним, невозможно. как и когда просто смотрит на него за работой. у него времени, когда он просто ходит по кабинетам, больше, поэтому изредка и к нему заглядывает. и тогда не улыбаться не получается. потому что смотреть на то, как канпимук сидит на корточках, чтобы быть ближе к очередной девчушке, и протягивает ей леденец, легонько гладит по голове, одна из любимых вещей. а ещё то, как он из милого и уютного превращается в серьезного и взрослого человека, который все объясняет, вдаваясь даже в самые мельчайшие подробности. джексону безумно нравится это перевоплощение. а ещё то, что бэмбэм может быть и таким, и таким с разницей в долю секунды.
ещё ему нравятся странные и даже смущающие смс. их обычно открывает марк, с которым джексон коротает время, когда занят бхувакуль. и очень часто первый, кому туан сообщение показывает, не джексон, а пак. тот лишь устало трёт переносицу и говорит о том, что эти двое ещё дети. хотя бэм и впрямь младше них всех. обыкновение для него слать такие вещи, как «скучаю», но вот только делает он это весьма своеобразным образом.
у юноши очень много (югем говорит, что даже слишком, ведь они и живут вместе) фотографий джексона, которые тот делает, улетая на какую-нибудь конференцию. и потому это то, что бэмбэм отправляет вану с надписью «miss my daddy». цзя ар только смущаться может и до невозможного желать уткнуться носом в шею, которая пахнет мятой из-за «blue de chanel». так по-глупому, но когда они наедине валяются либо на диване, либо в кровати, то с губ канпимука и впрямь иногда слетает это сводящее с ума «папочка». глупо, правда?
но единственное, что не нравится кайе – его излишняя чувствительность. не то чтобы это плохо. но это опасно. он знает, что однажды это сыграет с врачом, который привык к детям привязываться, чертовски плохую шутку. из-за этого у него уже появилась, так сказать, любимица, к которой он неизменно заходит каждый день, сидит в ней по часу, занимаясь всем чем угодно. наблюдать через стекло за тем, как они играют в ладошки, как бэм ей читает, после чего девчушка целует его в нос, до невозможного мило, но вот только и трагично тоже. джексон абсолютно точно знает то, чем это кончится, потому что диагноз у ребёнка далеко не радостный, но бхувакуль на это глаза закрывает и все равно приходит к ней, давая усесться себе на колени и разглядывать реки вен под бледной кожей, браслеты, которые украшают запястье и тонкое кольцо, подаренное ваном на их 1000 дней, и потому у цзя ара точно такое же. а после он бережно укладывает ее спать, целуя в лоб и накрывая одеялом. тихо поет ей то, что неустанно вечерами выпрашивает джексон – «call you mine» в его исполнении какая-то особенно очаровательная.
после этого, когда они уже дома, таец часто кладёт голову ему на колени и что-то шепчет. конечно, второй все и так понимает, но тихое «что-то случилось?» все равно с губ срывается, заставляя юношу уткнуться носом в чужое колено, притянуть к себе худые ноги и просто тихо жаловаться на то, что мир не такой уж и идеальный, а работа у них не всегда такая уж и благородная. ван лишь молча гладит его по волосам, успокаивая и давая понять, что он все ещё рядом.
слышать страшную новость из них двоих никто не хочет, поэтому когда марк сообщает об этом, бэм просто выходит из кабинета, хлопнув дверью и оставив после себя лишь шорох халата. его рыдать тянет, а кайе лишь со страхом принимает то, что принимает. возможность благополучного завершения операции практически нулевая, как собственно и желание у джексона проводить ее.
он ещё полчаса успокаивает своего малыша в кабинете, целуя чужие тонкие пальцы. ван знает, что канпимук от него чуда не ждёт. лишь хотя бы 1% того, что он увидит девочку ещё раз улыбающейся и смеющейся. джексон тихо обещает, что чертовски постарается. бэм же тихо говорит спасибо и утыкается в чужое плечо, мелко дрожа.
перед операцией он все равно идёт к ней и проводит рядом два часа, давая ей делать все, что та захочет. в итоге, у врача сердечко под глазом, почти что рядом с родинкой, и след от маленьких губ на щеке. он смеётся и, стараясь сдержать слезы, говорит ей, что завтра они обязательно поиграют ещё.
после четырёх часов у вана жуткое желание умереть и на глаза бэму не показываться. он просто надеется, что никто ему не расскажет о том, что она мертва. просто скажут, что уже выписалась, пока у канпимука вынужденный выходной. цзя ар в руках сжимает небольшое письмо, написанное детской рукой и понятия не имеет, как потом это покажет бхуквалю.
марк и впрямь молчит, а на вопрос тайца отвечает лишь простым «уехала». кажется, буря острожно минует, обходя стороной и не давая поводов для лишней боли. бэм, кажется, не лезет в подробности и даже возвращается к привычному себе, только что чаще по коридорам ходит, стуча относительно высокими каблуками лакированных туфель. джексон видит, что он расстроен, но это хотя бы не та катастрофа. если бы он узнал, то в глазах цвета горячего шоколада сейчас был бы самый настоящий взрыв.
он, кстати, происходит. через неделю, когда у всей компании случается долгожданный общий выходной и никому не надо в ночную, семеро (правда чжэбома пришлось из кабинета вытаскивать с помощью енджэ) заваливаются в какое-то кафе, шумя и смеясь. никто, кроме югема и бэма, правда, ничего не пьёт. и то, последний скорее из-за того, что лучший друг потом найдёт причину поиздеваться. выдает, к всеобщему удивлению, чжинен, потому что ему, видимо, вся эта игра в «счастливую историю» уже действует на нервы.
бэм первое время не верит тому, что слышит. просто потому что сознание говорит ему о том, что быть этого не может – джексон не стал бы врать. правда же? но вот почему-то не это он видит в глазах человека, которому отдал собственное сердце. тихое «джексон-хён?» на губы не идет, даже в горле комом не застревает. просто лёгкие изнутри разрывает на мелкие кусочки. он извиняется и встаёт из-за стола, слыша, кажется, как кости изнутри ломаются. ван кидает шипящее «ну спасибо» и бежит за ним, чтобы догнать, пока тот не натворил глупостей с затуманенным болью сознанием. болью и пустотой внутри, которая в пепел эмоции превращает.
— это правда?
— бэм-а, я. . .
— это правда?!
он просто кивает. до боли закусывая губу, впиваясь короткими ногтями в ладони, но кивает, потому что скрывать глупо, да и бестолку. бэм даже не задаёт самый очевидный вопрос, потому он читается в глазах, которые до безумного печальны. да, в этой печали есть красота, но сейчас ее увидеть не получается. говорить о том, что он честно хотел рассказать уже поздно. извиняться глупо. и хотя молчать ещё тупее, они стоят в тишине на улице, где идёт снег. из-за этого несколько уложенных прядей канпимука падают ему на лицо, а тот лишь может пальцы в кулаки сжимать и пытаться увидеть трещины в асфальте.
— ты меня сейчас ненавидишь, но. . . она тебе просила отдать, — он протягивает аккуратно сложённое письмо, которое уже целую неделю лежит в кармане пальто. бхувакуль письмо забирает, а после обходит вана для того, чтобы, видимо, вернуться внутрь, но кайе ловит его за локоть. второй руку вытащить как-то не пытается, и поэтому он притягивает младшего к себе, утыкаясь в спину лбом и шепчет постоянное «прости». бэм лишь слабо улыбается. внутри взрывается боль фейерверками и пятнами перед глазами, но он накрывает чужие руки своими, качая головой. он прекрасно понимает, что виноват не джексон, а он и его привязанность, но все равно почему-то в душе остаётся осадок.
осадок, который, как кажется вану, и это становится первым вылетевшим в их отношениях осколком. потому что таец кричит на него (из-за чего началась ссора уже никто не помнит), но когда утыкается в «тебя никто не просил врать!» уходит в спальню, демонстративно хлопнув дверью. джексону достаётся холодный диван и мысли о том, что все начинает катится к чертям.
далее бэм высветляет волосы, и когда ван видит это (уже, правда, в больнице), то ему как-то не по себе – около полутора месяца назад бхувакуль говорил, что не его цвет, да и белый порой немного пугает. тогда он понимает, что положено начало катастрофы.
марк шёпотом спрашивает его о том, что происходит, когда таец проходит просто мимо них ничего не говоря. ван лишь отмахивается и крутит кольцо на пальце, ведь это единственное, за что джексон цепляется сейчас. оно по-прежнему у бэма на пальце.
тихо стучит в дверь, а после заходит, не дожидаясь разрешения. в кабинете все так же пахнет мятой, а ещё сладостями. у бэма на столе все те же пять рамок, три идеально ровно лежащие ручки и круглая банка, наполненная леденцами с всевозможным вкусом. только вот юноша сидит не как обычно – перекинув ногу на ногу и что-то тихо напевая, а сосредоточено вглядываясь в документы и нервно кусая губы. ему такая поза не идёт. ему не идёт быть слишком взрослым без доли детского счастья на лице. ему не идёт быть. . . только взрослым.
это джексон понимает как-то неожиданно. когда всматривается в родные черты лица и не узнает их.
— марк-хён, я принесу отчёт вечером.
не смотрит даже, ставя очередную подпись, и кайе пальцы сильнее заламывает.
— бэм-а, посмотри на меня, пожалуйста.
канпимук поднимает глаза, и взгляд какой-то пугливый.
— да?
— ты ведь понимаешь, что все рушится?
у бэма в голове рушатся не только их отношения, но и стены вокруг, его собственные рёбра и весь идеальный образ, который он так старательно выстраивал последнюю неделю.
— ты не мог бы быть точнее?
— бэм, у нас отношения ломаются.
бхувакуль нервно теребит кольцо с дорожкой из бриллиантов на пальце и наконец-то откладывает бумаги на стол, перекидывая ногу на ногу. его мальчик ненадолго, но вернулся.
— если ты себя винишь, то не надо. мы не дети. да и наши с тобой отношения не пазл, чтобы там чего не хватало.
и когда он стал таким взрослым? когда стал думать по-иному, более зрело. на его губах улыбка скорее снисходительная, хотя руки выдают – они постоянно в движении и пытаюсь за что-то одно зацепиться.
— да, а еще мы живые люди, которые хотят чувствовать. я знаю, как никто другой знаю, как она тебе дорога. но прошу тебя, прошу, вернись ко мне. не в том плане, вернись морально.
бэм все, что может – кусать губы.
— я и так с тобой.
— нет, ты не со мной. а с ней. и я не хочу, чтобы ты был там. я хочу, чтобы ты был здесь, понимаешь?
в такие моменты он до безумия похож на ребёнка, которого все ещё хочется защищать, пусть и между ними всего каких-то три года разницы. три года, которые раньше бэм назвал пропастью, а совсем недавно ничем.
джексон подходит ближе, а потом убирает белую прядь за ухо, ведёт по шее. он по истине прекрасен, пусть и сейчас печален. канпимук кивает. кивает и утыкается в плечо тому, кто сейчас сел на стол врача, отодвинув документы.
— я скучаю по ней. она была такой улыбчивой. сейчас даже улыбаться кажется чем-то непозволительна. кажется, что иначе я предам ее, — шепчет, пока джексон перебирает его пряди, поражаясь их мягкости. целует в макушку, прижимает к себе и шепчет «если хочешь – плачь».
и он плачет. плечи дрожат, из-за чего он кажется ещё куда более хрупким, и кайе переплетает их пальцы, аккуратно поглаживая его костяшки.
— все хорошо, малыш. все пройдёт. обещаю, все пройдёт.
***
бэм все так же сидит на диване, прижав к себе колени и разбивая уложенные черные пряди. просто смотрит телевизор, наугад поглаживая латтэ по голове. пальцем второй руки задумчиво водит по пухлым губам, словно юноша пытается что-то новое увидеть на экране. его со спины обнимают, целуя в щеку и ловя худые пальцы, на одном из которых новое кольцо с бриллиантами. почти такое же, как и прошлое, но вот только джексон считает, что это лучше. — я дома, бэм-а. — как марк-хён и чжинен-хён? — поворачивает голову к юноше, и трется носом о чужую скулу. — меня ты волнуешь, а не они. канпимук кивает, и джексон перепрыгивает через спинку кресла, садясь рядом. притягивает к себе и ощущает привычную идиллию – бэмбэм ложится головой на его колени, прикрывая глаза. их жизнь уже вернулась в привычное русло – все те же смущающие фотографии, все те же поцелуи в пустом кабинете и запоздалое «люблю» на выходе. — хочу петь. — пой. с губ срываются первые ноты «call you mine», и вану остается только представлять с каким трудом ему это даётся. — люблю тебя. — и я тебя, папочка.
