Okay

Сотни бокалов красного вина не могут заглушить его тоски. Ласки сотен женщин не изгонят из головы единственный навязчивый образ Ангела в рваной сорочке и с обожженными крыльями. — Дай мне пару минут отдохнуть и я уйду, — просит он, а по щеке стекает кровь — такие кровоточащие раны покрывают лицо Ангела, руки, ноги, и тело, наверное, тоже. Ангел стоит около у окна, держится рукой за стену, силится не упасть. А у Джексона внутри что-то замирает, грудь распирает от чего-то странного, неведомого. И жалость — острая, словно сотни игл — колет в грудь, аккурат между третьим и четвертым ребром. У Ангела волосы белые, и кожа бледная-бледная, но глаза глубокие — тысяча омутов во взгляде единственного нереального существа. — Как тебя зовут? — дрожащим голосом спрашивает Джексон Ангела. Он знает, что Ангел может не ответить, потому что имя — это нечто, дающее контроль. Это признак доверия и признания. Он не обидится, если Ангел не ответит, но: — Зови меня Бэм. Вода, чистая как хрусталь, окрашивается алым, когда в нее погружается Ангел. Джексон осторожно придерживает его за руку — о боги, какой он худой и измученный. Ангелы не должны такими быть; во всех мифах, что он читал, Ангелы непременно сильные и тело у них подобающее. У Бэма выделяются ярко ребра и ключицы, и кожа бледная-бледная, совершенно как снег. Даже кажется, что в сумраке этой комнаты Ангел светится каким-то внутренним, невозможным, непонятным для смертных свечением. А еще у Бэма очень холодные руки, и Джексон осторожно греет их своим дыханием. А самому страшно — вдруг Ангел растает подобно скульптуре изо льда? — Впервые встречаю человека, желающего исцелить меня, — бормочет Бэм, и обнимает себя за плечи, и прижимает худые колени к груди. А крылья за его спиной больше не виднеются, лишь несколько перьев плавают в воде и лежат около ванной. Мрамор отражает Ангела, отражает Джексона, делает этим своим отражением картину еще более сюрреалистичной. — Впервые встречаю Ангела, — честно отзывается Джексон, завороженно глядя на нагое нечто в лице ныне бескрылого. У него в груди смута, в голове миллиарды мыслей. И на языке тысяча вопросов, и дотошное «что я делаю?». Но ответов нет-нет-нет, ни одного ответа. Джексон не понимает самого себя, не понимает этого трепета в груди; облизывает пересохшие губы, смотрит Ангелу в глаза — как же опасна эта близость! — и хочет сказать ровно столько же, сколько и промолчать. А Бэм растирает руки, ноги, шею; смывает с себя кровь, сдавленно шипит, когда касается тонкими пальцами рваных ран. А ключицы, а ребра, а лопатки — в шрамах и ожогах, что сразу понятно становится, как тяжело живется Ангелу, как много он натерпелся. Ван не думает, что понимает его; Ван — птенец в золотой клетке, и не сломать прутья, не вырваться. Навечно заточен в прекрасном доме король своего одиночества. Может, потому с таким восторгом встречает Ангела; может, потому так не хочет просыпаться — это ведь сон, да? Не может ведь настоящий Ангел явиться к такому смертному, как Джексон? Но Бэм кажется более, чем настоящим. Он подвижный, он совершенно точно живой, и, возможно, даже живее Вана. Он со странным выражением лица рассматривает израненные ладони, изрезанные запястья. Он словно сам себе не верит, и в самого себя — тоже. Джексон предлагает обработать раны. Джексон предлагает остаться у него хоть ненадолго — буквально до утра, просто сил набраться. (Не покидай меня. Не оставляй одного. Не оставляй наедине с картинами, провожающими взглядами более мертвыми, чем я) Бэм гладит его рукой по щеке, улыбается нежно и шепчет, что останется. Совсем ненадолго, буквально до утра, просто сил набраться. Просто крылья излечить, потому что парить под облаками — больно; потому что Солнце немилосердно к Ангелам, но еще больше немилосердны люди. Джексон льнет к чужой руке как несколько лет назад — к материнской. Джексон обещает, что не обидит, не потревожит. — Я верю. Я вижу в тебе свет. Его намного больше чем во мне. Ван задыхается-задыхается-задыхается, потому что у Бэма голос невероятный. Он похож на песнь. Прекрасную, хоть и чужую, хоть и непонятную немного — особенность акцента и языка. Белоснежные бинты на бледной коже кажутся почти незаметными. Джексон делает все как можно аккуратнее, потому что уже понял, что Ангелы тоже могут испытывать боль, и, возможно, болевой порог у них ниже, чем у существ, подобных Вану. Бэм прекрасен своей утонченностью, хрупкостью, уязвимостью. Джексон таких никогда раньше не встречал и уверен — никогда больше не встретит, потому что Бэм — один такой, и дело не в обожженных крыльях, не в мягких перьях, не в сумрачных глазах. Дело в чем-то другом, подкожном, сердечном. На уровне ассоциаций, восприятия. — Ты так и не назвал мне свое имя. — Зови меня Джексон. — Джексон… Никогда не верь Ангелам. Еще до рассвета Бэм расправляет крылья — окровавленные, обожженные, потрепанные — и улетает к горизонту, к алому небу, к немилосердному солнцу. У Джексона на душе пустота и чувство как после долгого сна. Он трет глаза рукой и думает, что, наверное, и правда приснилось. Ведь Ангелов не существует. Ведь он определенно не знает израненного Ангела со странным именем Бэм. Но около ванной — пушистые перья. Они пахнут чем-то сладким и свежим, и внеземным точно. Джексон прижимает их к лицу и вспоминает эфемерные прикосновения Бэма. Нет, они реальны. И он реален. И ни капли это не сон, не сон, не сон. Джексон ступает по мягчайшему ковру, но кажется — будто по битому стеклу. И стопы в кровь, и осколки режут-режут-режут. Ван наливает себе вино в бокал. И с пухлых губ срываются багровые капли, и падают на белоснежную рубашку, и расцветают невиданными цветами — на земле таких абсолютно точно нет, но Ангел Бэм такие наверняка встречал где-то там, в своем Ангельском мире. Ван не понимает, что с ним. Не понимает, почему дрожит, почему голова кружится, почему так тоскливо, так больно. (Не оставляй меня одного. Мне одиноко. Я сгораю) А картины продолжают провожать его взглядом и кажется, будто он противно хихикают, будто напоминают Бэмово последнее «никогда не верь Ангелам». Джексон абсолютно точно уверен, что они знакомы. Что уже переплетались его руки с пальцами Ангела, что зарывались в белоснежные волосы, что не раз его губы произносили непонятное «Бэм». Джексон абсолютно точно уверен, что видит Ангела впервые; что до этого момента не верил в их существование. Знать незнакомого Ангела — странно, ненормально, необъяснимо. А в груди гнетущая пустота, на языке горечь. Бокал из слабых пальцев падает и разбивается о пол. Еще десяток осколков к той тысяче. (Почему ты покинул меня? Почему не остался рядом?) Шелковое постельное белье и свечи. Джексон думает, что пожар — это красиво. Еще думает, что почему-то боится огня, и что тот Ангел, наверное, тоже боится. Бояться того, кто причиняет тебе боль — абсолютно нормально. Сотни картин вокруг него. Сотни позолоченных деревянных рамок. Сотни стекол. Сотни историй. Но взгляд задерживается на одной маленькой фотографии в самом углу. Там у Джексона улыбка на все лицо. Там Джексон обнимает человека — кажется, это был его друг. А потом исчез куда-то. Пропал бесследно. Испарился. И пера от себя не оставил. У его старого друга губы пахли сигаретами, а волосы — чем-то сладким. А кожа была бледная-бледная, и глаза глубокими-глубокими. И звали его странно, из трех букв, но сейчас не вспомнить, не найти упоминания в книге памяти. И голос был мелодичный, и акцент такой родной-родной, до щемящей боли в груди. И чувства одни на двоих, вроде бы, но в большей части доставшиеся одному. Кому именно — не вспомнить. Наверное, Джексону. А может ему, вот, старому другу. У него улыбка теплая-теплая, и нежная, и очень красивая. Как у Ангела. Но крыльев за спиной нет, потому что это не Ангел, и близко с ним не стоит. Джексон берет фотографию в руки, осторожно извлекает из рамки. Ведь на обороте размашистым почерком значится «Навсегда» и «Бэм. Дата смерти:…» Ангелы существуют. А Бэм нет. Существует ли Джексон — неизвестно никому. Но нормальные и полностью живые люди Ангелов видеть определенно не должны. Особенно если этих ангелов зовут трехбуквенным — Бэм. (А крылья ты обжег не солнцем)