девять

      У Бэма на левом запястье ровно девять аккуратных царапин, которые рассекают вены поперёк. Вот только это далеко не из-за лезвий бритвы или ножа. Это все из-за тупых влюблённых улыбок, всего-то адресованных не ему. Честно, БэмБэм уже проклинает весь мир и факт того, что его соулмейт вовсе не его. Нет, он просто продолжает улыбаться, все так же упорно надевая вещи с длинным рукавом или закрывая их широкими браслетами. Хотя второе уже не очень помогает – царапины почти исполосовали все предплечье. Что самое интересное – они жутко болят только тогда, когда рядом Джексон. В остальное время лишь покалывают, из-за чего появляется желание их чесать и чесать (пару раз было даже до крови и разодранной кожи), пока этот гадский зуд не уйдёт, оставляя Канпимука, наконец, в покое. — Кому вообще сдались родственные души, если это только убивает? — шепчет, сидя в собственной квартире, стены которой уже, кажется, пропитались запахом спирта – все же обрабатывать эти царапины необходимо, как бы не было больно. Не спасают даже Латтэ и Пудинг. Обычно они успокаивают приятным мурчанием на ухо или тем, что трутся носом об колено, но сейчас ему просто хочется зажаться в угол, слиться с гребанной тенью и ни о чем совершенно не думать, кроме как о желании провалиться сквозь землю и исчезнуть из этого мира, что бы на левом запястье не было аккуратным шрифтом american typewriter выведено «Ван Кайе», а пульс не учащался при каждом вздохе, когда Джексон хотя бы случайно касается его. В такие моменты он чертовски рад, что все же снял квартиру, пусть и рядом. Он рад, что не просыпается каждое утро из-за того, что слышит веселый смех из гостиной. Бэм точно знает, кому он принадлежит, и из-за этого предплечье уже истекает кровью.       Экран смартфона загорается, резко разрезая темноту комнаты, и Бхувакуль даже морщится – глаза настолько привыкли к мраку, что элементарно неприятно. Рука тянется к телефону, который неизвестно каким образом оказался в метре от самого парня. Поднимает и заглядывает, хотя из-за высокой яркости увидеть получается не сразу. Джексон-хен: Бэм-а, ты где? От тебя ни слова за последние четыре дня       Четыре? Он четыре дня не выходил из квартиры? Время для Бэма стало понятием чертовски относительным, ещё когда таец замечает у этих двоих одинаковые кольца на пальцах. Участившиеся провалы в памяти появились после последнего тура, поэтому неудивительно, что какой-то отрезок времени для него просто пропал, словно его и не было.       Часы показывают 6:34 вечера и вторник, а значит, что у них уже полчаса как должна быть репетиция – единственное, о чем он ещё каким-то образом не забыл. Голова начинает болеть из-за яркого света – сделать яркость ниже ему почему-то не хочется. То, что пишет Джексон, до него доходит только спустя минуту, когда юноша, собравшись с мыслями, ещё пару раз перечитывает, и вот после этого царапины начинают чудовищно гореть, словно на руку льют горячий плавленный металл. Хочется заорать, но вот только крик стоит комом в горле, не желая идти дальше. Шею царапать ногтями Бэм, конечно, уже пробовал, но занятие далеко не из приятных, поэтому впивается пальцами правой руки в предплечье, сжимая как можно сильнее. Чтобы тебя, Джексон Ван. Тебя и эту тупую и ненужную влюбленность, которая только все портит. Которая только все убивает. Почему нельзя сказать сердцу такое нужное «прекрати»? На Кайе это никак не отражается – это факт. У него нет царапин на запястье, нет усталости в голосе. Порой кажется, что и метки с именем «Канпимук Бхувакуль».       Когда мысли доходят до этой точки, то все плывет перед глазами почти сразу, а воображение рисует чужое запястье, где написано «Туан Марк», а вовсе не «Канпимук Бхувакуль». Хотя, скоро это, наверное, станет реальностью.       Бэм, если говорить откровенно, пытался глушить боль морфием. И да, это чувство, когда в теле приятная легкость, а перед глазами мир приобретает все новые и более яркие цвета, забудешь вряд ли, но вот только юноша отказывается от этой гадости почти сразу, как понимает, что начинает зависеть от неё. Когда доходит, когда ещё один укол, и тогда он будет готов умереть, лишь бы достать ещё, лишь бы еще раз почувствовать.       Пытался и сигаретами. Да, они боль глушат не хуже наркотиков. Но вот только курить последнее время почему-то не хочется совершенно. Просто отпадает желание. Он просто сминает пачки в пальцах, ломая тем самым сигареты. Порой забывает про то, что их лучше не мочить и, стоя под дождем на балконе (ещё одно из средств снятия боли), портит все сигареты, которые лежат в кармане дорогой куртки от yves saint laurent. Собственно, на стоимость куртки в такие моменты наплевать ровно так же, как и на сигареты. Помимо этого, может запросто забыть где-то зажигалку и не найти спичек, которые неизменно лежат в прихожей. Либо ему просто откровенно лень доставать и зажигать сигарету.       Из-за этого он просто медленно умирает от боли, подобно крысе, которой вообще некуда бежать и нечего есть. Нет, у него холодильник доверху завален едой, но готовить в таком состоянии не получается вовсе. Заказывать еду не вариант тоже – все попытки оказались провалом – он не в состоянии вспомнить собственный адрес. Поэтому проще всего голодать, ведь провалы в памяти помогают вычеркнуть лишние дни из всей жизни. Джексон-хен: Бэм-а?. .       Он понимает, что с момента первого сообщения пошло целых 15 минут, а он так потерялся в собственных мыслях, что даже и не заметил. Как глупо. Пароль вспомнить вообще не получается, потому что убитое болью сознание никак не может собрать точную комбинацию. Спасибо, что есть такая функция, как пароль по отпечатку пальца. Светлые обои режут глаза ещё сильнее, чем юноша мог предположить и потому быстро блокирует обратно, утыкаясь носом в изгиб локтя, сильно жмурясь. — Черт.       Телефон, оказывается, отлетает немного дальше, чем он рассчитывал. Да ещё паутина из царапин через весь экран расчерчивает интерфейс, и он, пока открывает нужное сообщение, режет себе пальцы раза три, не меньше, тихо шипя. Плевать. Боль в запястье ничего не перебьёт. Вы: Прости, Джексон-хен. Извинись за меня перед остальными, пожалуйста. Я плохо себя чувствую, так что вряд ли прийти могу       Да, так лучше всего. Он молится, чтобы эти шесть гениев (особенно Чжэбом и Югем) не догадались пойти к нему, чтобы узнать в чем дело. Потому что тогда уж точно придёт Ван. И тогда уже совершенно точно дышать будет нечем. Будет чувство, словно в лёгкие закачивают угарный газ, убивая внутри абсолютно все живое. Да, если во время влюбленности внутри все должен петь и цвести, то у Бэма там все умерло и рассыпалось прахом, разнеслось бурей и разбилось хрупким стеклом. Просто погибло под тоннами боли и отвратительной жалости к самому себе, как ему кажется. На самом деле, он себя не жалеет, хотя очень хочется. Занимается только проклинанием Джексона, ну и Марка иногда. Но ведь. . . кто Канпимук такой, чтобы осуждать чей-то выбор, верно? Правильно. Канпимук Бхувакуль никто. Просто отголосок чего-то. Только вот Бэм уже и сам позабыл чего.       Ему нужно, даже необходимо улыбаться счастливой улыбкой на камеру, даже когда грустно, даже когда боль изнутри сжигает и ломает кости. Ему необходимо, чтобы его мать не чувствовала себя плохо. Он не может этого допустить. Просто не может. Джексон-хен: Что случилось? Ты простудился? Или что-то серьёзнее?       Ты, твою мать, случился. Таец уже устал повторять эту фразу, пусть и не в лицо человека, которому это адресовано. Он устал. Ему больно. Да, он действительно устал. Вы: Просто обычная простуда. Не хочу вас заражать       Он действительно долго думает, подбирая слова. Потому что каждое сообщение может привести к тому, что в его дверь будут долбиться, пытаясь войти. Потому что они не должны видеть его т а к и м. Бэм просто хочет их защитить от этого. Поэтому он молодец, верно? — Ведь так?. .       Да, тошно от самого себя, но нужно, чтобы кто-то сказал заветное «да». Чтобы кто-то провёл по платиновым волосам, укладки на которых нет уже вот четыре, как оказалось, дня, тихо прошептал что-то успокаивающее на ухо и прижал к себе, грея тёплыми объятиями худое тело, вылечивая хрупкую душу. Этим «кем-то» обязательно должен быть всего один человек. И именно его имя расцветает на запястье отвратным глазу шрифтом. Джексон-хён: Чжэбом-хен, сказал, что мы к тебе после практики зайдём, окей?       Нет, черт возьми. Ни разу не окей. Если уж дало такой эффект, то проще было бы просто не отвечать – заставил волноваться ровно так же. Вы: Может, все же не стоит? Джексон-хен: стоит, Бэм-а, стоит. Просто подожди, через 1,5 часа будем.       И вот после этого он намеренно швыряет телефон в стену, слыша, как сыпятся на пол осколки бывшего экрана, как падает телефон. К черту все. Просто к черту. Кое-как, но поднимается, цепляясь за подлокотник стоящего рядом дивана. Первые попытки две успехом не увенчались – длинные музыкальные пальцы, подушечки которых покрыты мелкими свежими царапинами, соскальзывают с кожаной поверхности, оставляя алые следы на белом, слабые худые ноги скользят по паркету, не давая устойчивости. Да уж, действительно, к черту.       Все же встаёт и идёт в ванную, опираясь на спинку дивана. Почему-то вдребезги разбитый телефон начинает светиться, и на всю комнату разносится теперь уже неприятная режущая ухо мелодия. Югем. Без проблем угадывает того, кто ему звонит, но как-то все равно. Абсолютно все равно. Прости, друг. Сейчас ему действительно на все поебать.       У Бэма в отражении глаза похожи на две темные бездонные галактики, и впервые это сравнение кажется ему пугающем, нежели приятным. Скулы такие, о которые чертовски легко порезаться, потому что из-за отсутствия еды щеки впали. Живое воплощение мертвеца, не правда ли? Канпимук с иронией вспоминает эпизод из «RealGOT7», когда их пугал собственный менеджер, и из-за этого смеётся, пусть и хриплым смехом. Но смеётся. Впервые за долгое время. Просто смеётся потому, что ему действительно смешно, а не от гребанной иронии в собственной жизни.       Мелодия в гостиной не замолкает и теперь отражается чем-то звенящим в голове, из-за чего он невольно морщится, сдавливая виски пальцами. Да заткнись ты уже наконец, Югем.       Пальцы пытаются за что-то зацепиться, потому что необходима материальная точка опоры. Иначе ноги опять начнут подкашиваться, и парень просто упадёт на пол, ударяясь коленями о холодный мрамор. И такого исхода хочется сейчас меньше всего.       Почему-то бьет озноб. Просто трясёт из-за нахлынувших мыслей и чёртовой боли, которая поедает все тело. Бэм готов поклясться, что чувствует что-то холодное на шее. Холодное и костлявое. — Серьёзно?. .       Иронично усмехается. Гребанная трагедия вновь врывается в жизнь, заливая весь мир чёрным, не оставляя даже последнего намёка на белоснежно-белый. Хотя, БэмБэм даже не знает, что хуже – этот всепоглощающий мрак или абсолютная пугающе чистая белизна. Проводит пальцами по зеркалу, словно стирая собственное отражение, вот только оно никак не пропадает. На него по-прежнему смотрит он сам, вот только уголки губ опущены вниз, а не подняты вверх. Да, даже с усмешкой, но он выглядел гораздо лучше.       Желание стекло к чертям разбить, но лучше не стоит.       Ему это стоит больших усилий, но все же включает воду в ванне и залезает в неё прямо в одежде. Когда тебя бьет озноб, тебе на все откровенно говоря все равно. Вот и ему тоже. Поэтому, ощущая, как кожу облепляет мокрая одежда, он ничего не чувствует. Мозгами лишь понимает, что это жутко неприятно. Но не атрофировавшимися нервными окончаниями, если они вообще ещё остались.       Ему в голову приходит сумасшедшая идея. Не худшая (или наоборот – самая ужасная), учитывая все то, что произошло чуть ранее, но почему-то сейчас она кажется до невозможного заманчивой. Особенно, когда Бхувакуль сидит в ванной, согретый тёплой водой (или она горячая?). Пальцы наугад шарят по тумбе и, когда находят нужное, резко хватают, из-за чего БэмБэм морщится – лезвие неприятно впивается в ладонь.       Да, это идея абсолютно точно кажется ему заманчивой, когда он рассматривает то, как блестит лезвие на свету, погружённое в воду. Конечно, все выглядит словно кадр из фильма про неудачную влюбленность и смерть главного героя в конце, но откровенно наплевать. Он ведь уже сказал, что ему на все наплевать, верно?       Сначала он просто ведёт лезвием по правому запястью, оставляя лишь белесый след. А потом чуть сильнее надавливает пальцами, глядя, как на царапине выступают капли крови. Ему это кажется не очень-то впечатляющим, но он не останавливается.       Теперь у Бэма ровно по девять аккуратных царапин на предплечьях и места почти нет. Вот только та идея, которая пришла ему недавно, заключает в себя что-то, что куда более взрослое, чем баловство с резанием вен.       Говорят, что надо резать вдоль, правильно?       Канпимук наблюдает за тем, как имя Джексона раскалывается надвое на его коже, и почему-то дышит чуточку легче, чем последние 7 недель. А дальше просто словно в забвении ведёт лезвием предплечью, разрезая молочную кожу и окрашивая тёплую воду в красивый яркий алый. В цвет, которого у него когда-то были волосы. Кайе, кстати, сказал, что ему идёт.       Из-за этого Бэм заходится смехом. Может, его цвет действительно яркий алый? Может быть. Все очень даже может быть.       Перед глазами начинает плыть, в голове отдаётся надоевшая уже мелодия и последнее, что запоминает парень перед тем, как упасть в темноту, – разводы крови в воды.       Его находят спустя 2 часа – 30 минут потребовалось для того, чтобы вскрыть дверь. И в полнейшем шоке все. И никто не может даже что-то сказать. Все шестеро просто стоят, неверующим взглядом смотря на холодное тело. Руку Джексона обжигает, и метка точно так же, как и у Бхувакуля, раскалывается.       А Бэм. . . Что касается него? Он сожалеет всего о двух вещах. Сожалеет даже после смерти.

«Мам, парни, прости. . .»

      Последний иероглиф кровавым следом уходит в воду, оставаясь незаконченным.