То, что мертво, умереть не может

Время оседает на плечах Кощея сотней шрамов, мертвенным инистым налетом и почерневшими пальцами. Тело Кощея многие годы уж как в буквальном смысле разваливается на части. Все плотские утехи умерли для него очень давно. Все его чувства — один сплошной оголенный нерв, отупевший от постоянной боли. Бессмертие — величайший дар, но за все приходится платить, и плата Кощея — лик, коим только детей и пугать, и тело — умирающее последние несколько веков. Со всеми сопутствующими — агонией, бесконечной болью и подгнивающим видом. Каждая рана на теле князя ощущается, как при жизни, даром только, что заживает быстро и не способна столкнуть его в объятия смерти. Тело Кощея долгие века не знает ласки, долгие века не знает существование без боли, долгие века не знает слов «забота о себе». Потому что смысла в этом особого нет. Это уже на второй век стало обыденно и буднично, и менять что-либо Кощей не собирался. Да и не был в силах. Тело Кощея мертво — даром что ходит, дышит, ест, пьет. В первый раз Иван, на тренировке попав мечом ему по руке, темнеет лицом — долго извиняется, носится вокруг, не зная, что делать. Кощей закатывает глаза, стягивает распоротую руку какой-то грязной тряпкой, натягивает доспех сверху. Эта боль настолько незначительная, что он не видит смысла вообще обращать на это внимание.  — Не суетись, дурень, я бессмертный. Лучше б радовался — наконец-то попасть хоть по чему-то кроме себя смог, — кисло отмахивается он от извинений.  — Смертный, бессмертный, а все равно ж больно, поди, — виновато почесывая затылок, бубнит Иван. Кощей каменеет, молчит, но смотрит каким-то абсолютно новым взглядом — Иван даже нервно спрашивает, не обнаружит ли он яд в настойке за ужином. Кощей скалится, хмыкает что-то вроде «Не бери в голову, богатырь», а потом снова берется за меч. Но взгляд у него все равно странный — откуда ж знать Ване, что он первый, кто за долгие века сделал подобное предположение и действительно обеспокоился этим? Найденов вообще оказывается удивительно проницательным. И Кощей совершенно не знает, что с этим делать. После стольких веков невмешательства в ощущения собственного тела это обрушивается удивительным валом чувств. И когда плечи и спина князя усеяны стрелами, — война меж княжествами — дело обыденное в Белогорье, — Иван, сокрушающийся над этим и бесконечно осторожно ломающий древки и выдергивающий железные наконечники, ощущается совершенно ново. Нет, конечно, Кощею все еще просто «бес-утащи-лучников-Заречья» как больно, но сам факт, что кто-то старается минимализировать урон и негативные эмоции… Это непривычно. Но у Кощея на лице, конечно же, брезгливая невозмутимость.  — Бессмысленно. Лучше б дал мне, просто выдернуть их куда проще, чем все это вот. Иван хмурится, льет прям по доспеху на раны воду из фляги-мешка, потом сам жадно допивает остатки и умывает ими лицо. Кощей смотрит на него хмуро — ровно до того момента, пока Найденов не наклоняется и неожиданно не трет большим пальцем его лоб, касаясь, видимо, царапины. Это отличается от привычного спектра тактильных ощущений ровно настолько, чтобы князь задрал голову, посмотрел совсем иным взглядом — судя по всему что-то близкое по спектру к «Стрелу в задницу засуну, руки убрал быстро», потому что Ваня тут же поднимает руки, мол, ладно, ладно, и, развернувшись, уходит. А Кощей, морщась от глухой боли затягивающихся ран, поднимается на ноги. Иван напоминает Кощею солнце — палящее, неутомимое, настойчивое. Кощей рядом с ним чувствует себя стариком больше обычного.  — То есть, что-то все-таки чувствуешь? — заинтересованно и неловко провести ладонью по щеке, мягко погладить подушечкой большого пальца один из сотни бугрящихся шрамов.  — Чувствовать-то — чувствую. Да только плоть моя мертва была еще до твоего рождения. Можешь не стараться, — Кощей смотрит хмуро, взгляд его мрачен, недоволен, презрителен. Князь все это уже проходил и не раз. Раньше — знатный соблазнитель, чьи извращенные нравы были неотъемлемой частью всяких там злодейств по юности. Теперь — не способный ни деву привлечь, ни в постели достойно себя показать. Отвратительно, и еще немного, отчасти — унизительно. Только вот смертный мальчишка-иномирец глуп и настойчив. А Ивану просто чувство брезгливости в детдоме отбили. И чувство такта. Тело Кощея живеет под ласками — то тут рука огладит мучительно-нежно, то там обветренные теплые губы неловко ткнутся в шею, скользя по швам, шрамам, чернеющим участкам обморожения. Это приятно — но не более. Лицо у Кощея ровное, спокойное — только в глазах темная, невеселая насмешка. А ведь раньше б Иван уже был опрокинут на лавку…  — Ну, стараться или нет — уже мое дело, — философски отмечает Иван, не глядя наглаживая худые обтянутые кожей ребра.  — Результата-то…  — А ты уверен, что под «результатом» мы одно и то же понимаем? — на всякий случай уточняет он, и щеки у него пылают. Ему, блин, неловко обо всем этом говорить. Делать — тоже, но сейчас, пробравшись под завязки чужих штанов, ласково гладя мертвую холодную плоть, даже это воспринимается не так мучительно стыдно, как говорить об этом. Кощей кладет ладонь ему на плечо, ведет пальцами по шее. Этот отклик заставляет Ивана блаженно зажмуриться. Князь вздыхает — предпринимает последнюю попытку, злую, едкую:  — Ты молодой совсем, что, неужели не нашел себе в Иномирье деву достойную? — и морщится от того, как именно звучит это. У-ни-зи-тель-но. — Знай, богатырь, развлекаться — развлекайся, да не со мной, я для этого всего слишком стар. Да и был я в твоем возрасте, все понимаю, экзотика, но извини, вынужден отказать.  — Блин, да ты ж не серьезно, а! — он смотрит куда угодно, только не в глаза Бессмертному. Щеки немеюще пылают, уши горят так, что воздух вокруг кажется слишком прохладным. А ведь лето, черт возьми. Иван приподнимается, перекидывает ногу через чужие, — худые, затянутые жесткой тканью вечного кощеева наряда, — а потом, обхватив чужое лицо большими, совсем не по-воински мягкими руками, шипит смущенно, понизив голос. — Раз был в моем возрасте и все понимаешь, то прекрасно знаешь, что я, блять, прекрасно могу себе подрочить, а развлечений я, знаешь ли, сполна испробовал и у себя — жизнь детдомовца не сахар, хочешь выбиться в люди — сначала сам служишь развлечением, потом — пользуешь других в этих целях. Экзотика он, блин… Бессмертный хмыкает — и, ощущая чужие губы на своем лице, объявляет капитуляцию. Хочет мальчишка жизнь гробить — ладно, его дело, в конце-то концов, он, Кощей, эгоистичное Зло. Надо пользоваться случаем. Ледяные руки скользят по теплой светлой коже, покрытой редкими родинками. Князь много оттенков интонаций послушал в голосе Ивана за последние месяцы, что ж, ладно, будет очень интересно узнать, насколько громкими могут быть иномирцы. Даже с эстетической точки зрения посмотреть на опрокинутого на лавку Ивана будет приятно.  — Что ж, будь по-твоему, Ваня, — глядя на усиливающийся на щеках недо-богатыря румянец, говорит Кощей. Кусает бьющуюся под кожей жилку. Слушает вскрик, чувствует на плечах дрожащие пальцы. Ага, для этого можно уже и постараться.