Ночь всех святых

      В ночь всех святых планета раскалывается. И речь даже не о существах, проникающих через трещины в разуме в не затворённые окна, речь не о воздухе, которого никогда не хватает, и даже не о изломаной грудной клетке, готовой рассыпаться от единичного касания кончиками пальцев.       Никто не замечает, никто не хочет замечать. Всё ведь так близко (ты понял это гораздо раньше меня).       Открывай глаза, делай глубокий, чтобы лёгкие сжались, вдох и следуй за мной.       Ты держишь меня за руку, когда мы пробираемся через кусты репейника. Ветки бьют по рукам, оставляя на них рваные продольные отметины, и цепляются за рукава каждый раз, когда мы делаем попытку отклонить их в сторону, в волосах спутываются сухие, превращающиеся в невесомый прах от пары касаний листья вперемешку с паутиной. Свет фонарика тусклый, время от времени мигает и отключается, оставляя нас в пустоте с ледяной луной и блёклыми звёздами.       Я правда не понимаю, зачем ты продолжаешь трясти его, когда можно использовать фонарик на телефоне, который не будет дёргаться и вырубаться каждую секунду. Когда я озвучиваю тебе свои мысли, ты встаёшь на защиту расколотой атмосферы и, направляя фонарик мне прямо в лицо, говоришь об отсутствии во мне ебаной романтики. Поцелуем и лёгким укусом в шею, плотно затянутую шарфом, мне всё-таки удается доказать тебе обратное, взяв с тебя обещание, что мы сможем продолжить после, я чуть ослабляю хватку, выпуская из крепких объятий.       — Ты ведь в курсе о существовании дороги, по которой мы, сука, могли бы идти сейчас? — я очередной раз отдёргиваю руку, когда в неё впивается острый край, прокалывая кожу зубчатой иглой.       — Так не интересно. К тому же, — ты на секунду останавливаешься, чтобы вновь тряхнуть фонарик. — Мы почти пришли, и ты сам хотел незабываемый подарок.       — О, это радует. Никогда не забуду расцарапанное ебало и ободранные руки. Очень атмосферно.       В ответ ты что-то фыркаешь, повторно направляя свет мне в лицо. Я закрываю глаза, а уголки губ чуть приподнимаются в лёгкой ухмылке.       На самом деле мне нравятся наши прогулки, если их вообще можно так назвать. Первое наше свидание до сих пор стенается самым теплым воспоминанием на задворках потёртого сознания. Мы провели тот день на кладбище у граненой могильной плиты со стёртой подписью имени, и я клянусь, это было действительно романтично.       Когда мы наконец выбираемся из полосы кустов на каменистую насыпь, ты осматриваешься и, удостоверившись, что мы вышли в правильную сторону, начинаешь отряхивать одежду, сбрасывая все прицепившиеся листики, веточки и паутину.       Здесь слишком пусто и темно. Фонарик окончательно вырубился, и вся атмосфера начинает смахивать на какой-то порнушный драматичный ужастик, в конечном итоге которого умирает главный герой (нет, не от оргазма).       Открытое пространство, ледяные волны ветра и твои такие же ледяные кончики пальцев на моей шее. Ты сжимаешь воротник кожаной куртки, прислоняясь к моим губам.       Что-то действительно грандиозное случится этой ночью. Должно.       Минут двадцать мы идём, петляя всевозможными изломаными среди пустынной местности, кустов и каких-то полузаброшенных сооружений. Ты сжимаешь мою руку, переплетая со своей.       Мы останавливаемся у железной ограды-забора огромного трёхэтажного особняка, который уже необитаем около четверти века, обходим ограждение кругом, остановившись у центральных ворот.        Наши руки всё так же сцеплены. Ты никогда не признавал перчаток, даже в самый сильный холод ты стаскивал их, а руки погружал в карманы куртки или джинс. Из-за этого кожа на руках стала более чувствительной и сухой, но это, правда, не важно.       — Вчера этого здесь не было, — ты касаешься массивного замка на воротах, смотря на меня полувопросительно, чуть прикусывая щёку.       — Больше драматичности, Джерард, — я даю понять, что ты явно перестарался с драматичностью атмосферы.       — Блять, да я серьезно, — на секунду ты останавливаешься, поднимая глаза куда-то в небо, а затем переводишь их обратно на меня. — Сможешь открыть?       Некоторое время я вожусь с замком, а ты обходишь ограждение ещё раз в попытке найти место, через которое будет легче перебраться на противоположную сторону на случай моей неудачи.       Замок поддается, но ворота не отворяются. Чуть позже выясняется, что с внутренней стороны располагается металлическая задвижка. Таким образом, на ограждённую территорию нельзя проникнуть ни через одну сторону и выбраться, кстати, тоже.       — Похуй, — ты перебрасываешь рюкзак через забор, и вскоре сам оказываешься на противоположной стороне. Я проделываю то же самое, приземляясь на землю в нескольких сантиметрах от тебя.       Снова берёшь мою руку в свою, направляясь к входной двери. Здесь довольно просторный двор, и нет смысла рассуждать о том, почему этот особняк забросили. В каждом городе есть такие места, вокруг которых ходят миллионы слухов, а на деле оказывается, что то самое здание, в котором видели приведение/вампира/вздёрнувшегося пять лет назад парня, оказывается непригодно для жизни исходя из тех же санитарных норм или прочей поебени, которая грозит жизни.       Был один случай, который так же раскалывался на сотни историй, а на деле оказалось, что окна в доме, который начали строить на заказ, оказались на несколько сантиметров шире, чем предполагалось. Заказчик устраивает скандал. Дом перестраивают в другом месте, а к тому, стройку над которым остановили из-за размеров ебаных окон, каждую ночь сбегаются подростки в попытке заснять приведение того самого заказчика, который обитал здесь сотни! лет назад (всем глубоко похуй, что он преспокойно живёт сейчас в другом доме, а это самое здание появилось только пару месяцев назад.)       — Блять, ну почему. Сука, — ты ударяешь рукой о дверь, которая так же, как и ворота не поддается, говоришь, что, когда ты был здесь в прошлый раз, всё было открыто и никому бы и в голову не пришло замыкать эти развалины.       — Может быть, сюда кто-то заселился? Сменил замки. Запер ворота? — я беру твои руки в свои в попытке хоть как-то согреть ледяные пальцы, но ты тут же выдёргиваешь их.       — Тогда поздравим их с новосельем.       Мы обходим дом кругом, останавливаясь у чёрного входа, хотя это не логично — запирать только парадный, а этот оставлять наполовину открытым. На нем почти такая же, только менее громоздкая задвижка, как и на воротах, но только уже с одной внешней стороны, и открыть её не доставляет никакого труда.       Дверь податливо отворяется, приглашая нас войти. В комнатах стоит запах сырости и там довольно темно, так что почти ничего не видно. Единственным освещением является свет луны, проникающий через треснувшие стёкла заледенелых окон. Натыкаясь на все углы и выступы, ты тащишь меня к лестнице. Пролетев два пролёта вверх по скрипящим ступенькам, мы останавливаемся в коридоре с несколькими комнатами и сильно обвалившимся потолком.       — Всё еще думаешь, что сюда кто-то заселился? — я не вижу твоего лица, но знаю, что ты улыбаешься.       — Эмм, ну у всех разные предпочтения, — медленно протягиваю я, осматривая коридор. Глаза постепенно привыкли к темноте и теперь удается различать отдельные силуэты и тени.       — Фрэнки.        Я иду на твой голос в сторону одной из комнат. Меня встречает выцветшая серая дверь и трещины на стенах с разорванными постерами, точнее тем, что от них осталось. Нет, здесь довольно уютно, это не какой-то пошлый ужастик, когда на зрителя пытаются нагнать как можно более жуткую атмосферу, хотя может показаться именно так. Это неплохое место, если не считать разъедающий запах сырости, обвалившуюся почти везде штукатурку и упрямо холодное дыхание в шею, сопровождаемое касанием рук (к сожалению, не твоих) куда-то в область плеч.       Я чуть толкаю дверь, проходя внутрь. Ты уже сидишь в центре комнаты на коленях с раскрытым рюкзаком, выуживая оттуда огромное количество свеч. Растаскивая их по периметру комнаты, ты время от времени щёлкаешь зажигалкой, звук которой равномерно раскалывает стеклянную тишину.       Из этого же рюкзака я выуживаю полупустую пачку Winston, чуть наклоняюсь над пламенем одной из зажжённых свеч, прикуривая сигарету.       В считанные секунды комната наполняется сигаретным дымом и запахом свеч. Температура чуть приподнимается, хотя, скорее всего, просто кажется, но становится немного теплее.       Мы садимся в тот же центр комнаты. Ты скрещиваешь ноги и кладёшь передо мной книгу с потёртым переплетом толщиной с "Войну и мир".       — Нет, это не камасутра, — ты берёшь сигарету из моих рук и делаешь затяжку. — Но там тоже есть кое-что интересное.       — Даже не стану спрашивать, где ты её откопал, — я не уверен в истинном происхождении книги, но, по крайней мере, она выглядит довольно древней, а измятые пожелтевшие листы с рисунками существ с рогами выглядели внушающе.       Ты снова ставишь уже почти пустой рюкзак на колени, выуживая оттуда полупрозрачный пакетик с избелёнными таблетками. Две ты кладёшь себе на язык, а после протягиваешь его мне.       — Есть смысл спрашивать, что это? — я вытряхиваю себе несколько на руку, сопровождая действие вопросительным взглядом.       Ты пожимаешь плечами, поправляя тёмную чёлку, спавшую на глаза, внимательно смотришь на меня, сопровождаешь кивком моё "ладно", а затем убираешь протянутый мной назад пакетик обратно в рюкзак.       Зрачки и без того расширенные из-за продёрнутой в комнате темноты расползаются слишком быстро, но подведённые чёрным глаза всё так же сосредоточено прямо смотрят на меня, ожидая каких-либо действий.       — Понравились картинки? — спрашиваешь ты, забирая книгу из моих рук в свои, открывая при этом на нужной тебе странице.       — Обдолбаться и вызывать Сатану, почему бы и нет, — я пожимаю плечами. — Изначально я предполагал другой исход.       — То есть камасутре ты обрадовался бы больше? — взгляд немножко потупился, но полуулыбка всё так же не сходит с твоих губ.       — Но мы всегда можем опробовать её на Сатане?       — Действительно.       Немного странное и неловкое ощущение уходит на задворки сознания, когда ты проводишь лезвием складного ножа по своей ладони, а затем и по моей.       — Не боишься, что я спидозник? Кровь в кровь? В школе не объясняли?       Ты закатываешь глаза, а зажатый в зубах нож чуть накреняется влево, когда капли крови касаются книжных страниц. Слишком пошло.        Вообще у меня довольно отвлечённое понятие о пошлости. Она никогда не ассоциировалась у меня с сексом или чем-то подобным, это что-то более пустое и избитое. Странно, но на деле так и есть. Когда ты стоял передо мной на коленях в школьном сортире — это было совсем не пошло, а вот то, что происходит сейчас — верх пошлости.       Я закрываю глаза, погружаясь в твой приглушенный, осязаемый тишиной голос. Наши руки всё так же сцеплены. Это довольно приятная мелочь, но мне нравится держать тебя за руку. Даже сейчас, когда наша кровь смешивается и стекает на деревянный пол, принося не лучшие ощущения, я бы ни за что не отпустил твою руку.       Удивительно спокойно и оглушительно тихо. Мне кажется, что сердце выбьет грудную клетку, став ещё одним украшением для твоей книги. Я не чувствую тепла. Я не чувствую пронзающих до костей ледяных пальцев, я не слышу твой голос, лишь монотонно ударяющее в виски сердце. Я не чувствую тебя. Только обжигающе холодное дыхание в шею.       Ты был прав, когда сказал, что подарок на мой день рожденье станет незабываемым.       Ты всегда был чертовски прав.       Жаль, что я больше никогда не смогу согреть твои ледяные руки.