4.
28 января 2018 г., 02:13
По лестнице быстро сбежал, по улице мчался как на стометровке. Меня мало волновало, что я могу застудить горло или подхватить простуду, меня не волновали истраченные силы, даже собственная усталость, из-за которой путались ноги и я чуть два раза не упал, казалось мелочной – неважной. Ничего не брало на холоде. Только цель – дом через три квартала.
Когда я добрался, то без лишней вежливости, ударил кулаком в дверь. Один раз – на большее меня не хватило, и рухнул на колени.
Толя открыл дверь и, поражённый, помог подняться. На плече отнёс до кровати. Уложил, пока я дышал будто бы в последний раз. Я не мог восстановить дыхание, хотя с бегом у меня никогда не было проблем.
— Принести чего-нибудь? Чай или кофе?
— Воды, — попросил я и облизал высушенные губы. На них оказалось что-то солоноватое.
— У тебя губа треснула, — подсказал Толя.
— Какая мелочь, — подумал я вслух.
Я без сил и, как хорошо, что не у себя дома. Сердце затихло почти сразу же, не успел я отдышаться.
Впервые за несколько дней я заснул, не думая о пакетах и несвойственном им содержании.
***
Я спал до обеда: сытно, по максимуму. Выспался в стенах чужой квартиры. Не сразу вспомнил, почему я не в своей постели, почему в одежде, почему потолок поклеен плиткой, а когда нашёл ответы на все «почему», не почувствовал негодования. Наоборот, я ощущал облегчение – вся липкая загустевшая кровь в пакете, высушенные до пыли головёшки не рядом со мной, я не с ними. Они далеко. Сердце забилось, словно вдогонку осознало, что я проснулся. — Добрый день, — сказал Толя. — О, — я спал на его постели, он, скорее всего, на диване, — добрый. Извини, что занял твою кровать… — Ничего, — легко сказал он. — Будешь завтракать? Я не отказался. В квартире по-прежнему были только я и Толя. Его папа на смене, неизменно отрабатывал долг родине. Мы несвязно пытались заговорить о чём-нибудь отвлечённом, но, как уже сказал Толя, ни он, ни я не были похожи на Саню, который мог завязать разговор с кем угодно и о чём угодно. Становилось неловко, мы смеялись, чтобы разрядить атмосферу, но только усиливали неудобство. Решили помолчать. Я, странным образом для себя, сохранял улыбку. Слабую, обветшалую, потерянную месяц назад. Когда я задумался, почему мне так легко, то понял, что дело не в одном изменении локации. Оно было в том, что в этой квартире нет того, чего я избегал, – надвигающегося праздника. Ни пышной ёлки, ни цветной мишуры, ни сетчатой гирлянды на окне. Кажется, о Новом годе здесь не вспоминали. И пусть причина далека от моей, она меня утешала. Когда на улице стемнело, когда время перевалило за девять, а молчание начало напрягать, я сказал, через силу и нехотение, через сопротивление мышц в горле и боль в голове, что мне нужно идти. Я не хотел, и я знал, что это всё написано гримасой неприязни на моём скрюченном лице, но я произнёс мысль вслух. Толя не мог её проигнорировать. Я встал из-за стола, но из кухни не вышел. Не сумел заставить сдвинуться себя. Нужно пережить очередную ночь в пустой квартире, где буду настоящий я и бесплодные проблемы, которых я не смогу избежать в своей голове. — Я тебя провожу, — неуверенно, но утвердительно сказал Толя, за что я был очень благодарен.***
Он проводил меня до двери. Остался со мной, как поддержка, пока я искал ключи – с переполоху забыл, куда положил. Когда нашёл, крепко зажал в пальцах и глубоко вдохнул. «Долго я собираюсь бояться?» – так подумал тогда. Мне необходимо отмести ненужные мысли и постараться взять себя в руки. Я вставил ключ, повернул один раз, второй и что-то снова мне показалось неправильным. С непониманием я смотрел на ключ в замке. Глаза сохли. — Илья? — Опять, наверное, чудится, — решил я, но голос уже выдал мой страх. Я открыл дверь. Свет заливал коридор. Было тихо и неприступно. Одинокая квартира без постоянно проживающих в ней людей. Я всматривался в дверные проёмы, в узоры обоев, искал, что не так, что отличается, что не принадлежит мне. Ничего не попадалось на глаза: всё на месте. Или относительно на месте: не помню точное расположение шапок и обуви, но их количество не изменилось. Я прикусил губу, шаря глазами по квартире за границей порога. — Давай я проверю, — Толя снова пришёл на выручку. Увидел, как нелепо со своей настороженностью на грани фобии выглядел я. Пожалел. Кивнул и зашёл. Я испугался за него, взялся за дверь, наблюдая и вздыхая пугливо с каждым его шагом. Он тоже был осторожен, но, в отличие от меня, решителен, готовый к действиям. Толя заглянул в комнату матери. Постоял, повертел головой, ничего не увидел и двинулся на кухню. Там он бросил взгляд вокруг и перешёл к туалету. Моё сердце колотилось, а ладонь, схватившая дверную ручку, вспотела. Я смотрел, не моргал. Во рту сохло, слюна вязла. Мне очень хотелось пить. Толя открыл дверь ванной. Даже я увидел, что там пусто. Последней оказалась моя комната. Толя оттолкнул дверь и начал осмотр с левой стороны, одновременно делая шаг внутрь и поворачивая голову. За грудиной сердце забилось чаще. Я распознал странное чувство. И я не знал, было оно вызвано тем, что свет в коридоре я не включал, или тем, что шапку и шарф я кинул на пороге, а не закинул на вешалку. В ту же секунду Толя вздрогнул и сделал шаг назад, подтвердив мои опасения, которые казались лишь плодом одинокого ума. Я не мог себе представить, что он увидел, и подошёл. Толя отреагировал сразу: — Илья, не смотри! Но не успел закрыть от меня надпись над кроватью: «С Новым годом, Илья», – которая была выведена большими буквами красной, густой краской. Такой тёмной и живой, что я не мог сомневаться в том, что на самом деле это – кровь. У меня перехватило дыхание. Ноги подкосились. Я моментально оказался на полу, хватаясь за стену, за дверной косяк. Толя сел рядом, доставая телефон. Меня поглотил жар: я испытывал его изнутри и снаружи. Воздух не доходил до лёгких. Дыхание стало отрывистым и частым. Голова закружилась. Узоры на ковре заплыли. Я хотел завыть: от страха, от непонимания, от ужаса, который предстал передо мной. Все мои чахлые попытки убедить себя в «совпадениях» были разрушены. Я – цель. Кто-то делает это намеренно. Кто-то хочет стравить меня. И у него это прекрасно получается. Я варился в пуховике, но не мог предпринять каких-либо действий, чтобы освободить себя. Пальцы левой руки еле хватались за опору, правая рука лежала неподвижно. Взгляд не фокусировался. Пол отрывисто ходил подо мной, я не мог поймать его. Я не разбирал тех слов, которые говорил Толя, я не понимал, что они означали – его речь превратилась в испорченный сигнал, передаваемый радиоприёмником древней модели. Как и моё восприятие, починке он не подлежал. В какой-то момент стало безумно легко, разум словно заплыл, и я чуть было не потерял сознание, хватаясь за рукав Толиной куртки. Он был здесь, со мной, но ткань выскальзывала из рук. Я терялся в пространстве. Я потерялся в ощущениях: моя голова, как вулкан, была готова извергнуть своё содержимое. Мой организм работал на износ: в тупом приступе боли сердце устало выполнять свои функции, отсох не только язык, но и глотка, сухость пробиралась глубже, словно собиралась достигнуть каждой альвеолы лёгких, кишки сколько раз перевязались, что превратились в ком, стягивая живот внутрь, в себя. Меня засасывало.***
Толя вызвал полицию. По факту проникновения в квартиру. Я не мог прийти в себя, когда Толя успокаивал словами, предлагал выпить воды или хотя бы присесть. Я так и не вернулся в норму, когда в дверь постучали: не смог повернуть голову, не сразу понял, что стук был именно стуком – я воспринял звук, как нечто отдалённое, вне квартиры, вне качественного восприятия. Пришли двое полицейских и начали задавать вопросы. Толя говорил кратко, быстро и чётко. Он знал, что от него требуется. Показал комнату, а я думал, как спрятаться от глаз, от взрослого голоса, который спросил, как я. Второй выругался, когда зашёл в комнату. Если я бы мог отделаться одним матерным словом, я бы давно голосил на улицу знакомые выражения. Но я так не мог – все чувства пропали. За неподдающейся контролю паникой меня настигло ледяное равнодушие, но стояло оно у края спокойствия, переступив, который я снова потеряю себя и перестану понимать, что происходит. Рассказывая, Толя не забыл упомянуть про пакеты. Не специально. Когда он начал говорить, то сообразил, что говорит о том, чего не спрашивали. Замялся. Поймал мой взгляд, а я слабо кивнул – лишним уже не будет. Я сам не знаю, когда смогу заговорить. Я и не хотел говорить. Ведь тогда мне придётся снова думать о пережитых днях, когда я считал, что моё психическое здоровье под угрозой, а в голове – бред.
