7.
3 февраля 2018 г., 02:56
Я проснулся. В голове повис чугунный туман: не оторваться от постели, не открыть глаза. Что-то давило, сжимало мозг как резиновый мячик. Я поморщился и попытался дотянуться до лица. Руки не двигались. Они находились за спиной и не реагировали.
Я перевёл дыхание – грудина давила на лёгкие. Когда тягость развеялась, я осознал, что внутренняя сторона век пропускает оттенки красного: то темнее, то бледнее. Я поддался любопытству и открыл глаза. Напротив стояла ёлка. Гирлянда активно мелькала яркими цветами и слепила глаза. Она была близко. С прищуром и теплом я смотрел на неё. Наконец-то праздник добрался до меня и этот жуткий сон…
Стоило только вспомнить, как до меня дошло, что на постели, рядом со мной, сидел человек. Тот самый человек, который ударил Толю. Тот самый, который схватил меня. Тот самый, который подкидывал пакеты… Этот ненормальный. Я был в его руках.
Воспоминания нахлынули и затопили, застлали ёлку, и у меня перехватило дыхание. Я заорал. Звук не выходил наружу. Я едва разжимал губы, заклеенные скотчем не на один слой. Я не мог прорваться. Глаза заслезились, когда я попытался дёрнуть руками – они были крепко связаны. От ног толка тоже не было: их обвязали вокруг коленей и лодыжек.
Тёмная фигура мигом обернулась, а я продолжал потуги, надеясь, что хоть на немного, но становлюсь громче, прорываясь сквозь липучую преграду. С каждой попыткой руки и ноги сдавливало сильнее. Я ощущал, как пережимает вены и сосуды. Глотку саднило от, казалось бы, сухих криков. Рот мгновенно наполнился жидкой слюной. Часть её уходила в горло, другая – забивалась между кожей и скотчем.
Я попытался снова, но поперхнулся. Выкашляться не было возможности. Я начал задыхаться.
— Тише-тише, — торопливо проговорил голос.
Фигура нависла надо мной. Переменчивый свет гирлянды слабо раскрывал её лицо, но я видел, оно не старое. Молодое. Немного старше меня.
Я замер. Он тоже – смотрел на меня, не моргал.
Я отдышался, глубоко пропуская воздух, и не двигался. Не смыкал глаза, пытаясь хоть что-то увидеть в нём, изучить его. Но чувства были сильнее. От напряжения у меня задёргалось веко. Дыхание снова спёрло. Сердце перешло на быстрый темп.
«Что он сделает со мной?» – это я слышал отчётливо в своих мыслях, и ничего больше.
Диафрагма упиралась в лёгкие. Воздух из меня только выходил. Я не мог вздохнуть. Глаза слезились.
От накрывшего отчаяния я поддался крику, крепко сжимая глаза.
«Убирайся! Оставь меня!» – не прорывалось. Вместо слов я слышал неразборчивое мычание, на которое уходили все силы.
Что-то коснулось моих волос. Я резко открыл глаза, до сих пор мыча невнятности.
— Не кричи, — спокойно сказал он, а его рука принялась гладить меня по голове.
Он не был зол. На лице замерла умиротворённая улыбка, будто он лелеял дорогую сердцу собаку.
Меня пробил жар. Он касался меня, медленно и нежно водил ладонью по волосам, словно хотел, чтобы я успокоился. Так делают матери, когда хотят приободрить своих детей. Но этот жест я получал не от матери, а от ненормального, который оставлял мне мёртвых животных, поэтому всё, что я ощущал в итоге: чувство внутренней неприязни, которая тонула в вязком страхе как в меду.
Его поведение приторно и невыносимо.
Почему он ведёт себя так? Обманывает? Играется? Сейчас он якобы спокоен, а через минуту будет рвать и метать, избивать меня и думать, отрезать мне голову сразу или подождать?
От собственных мыслей становилось дурно. Потому, что всё может так и случиться – меня убьют, заставив испытать перед смертью невыносимые страдания, которые не успели почувствовать животные. Или успели?
В голове промелькнул образ расчленённого козлёнка: его внутренности вываливались наружу, ноги были оторваны и разбросаны вокруг, кровь сочилась из драных ран, мясо, ещё свежее, блестело, а кости слепили белизной. Что, если на его месте окажусь я?
Потекли слёзы, и глаза защипало. Что со мной будет?.. Что он сделает?
Меня затрясло и покрыло ледяной коркой, когда его рука опустилась на лицо. Его ладонь закрыла левый глаз, и пальцы слабо коснулись виска, стирая влагу. Мой взгляд был прикован к нему, а он не обращал внимания на выпученный в свою сторону глаз и стёр след со второго виска.
— Не плачь, — примирительно произнёс он и погладил по щеке.
Сквозь скотч я не ощущал температуры его тела, но прикосновение несло за собой холод. Тряска перешла в мелкую дрожь. Мышцы и суставы напряглись, затвердели как цемент.
Что он сделает дальше? Продолжит любезничать?..
Дыхание не возвращалось.
Его рука опустилась на шею: большой палец прижался к сонной артерии справа, остальные пальцы – слева. Ему достаточно надавить, и я задохнусь, но он по-прежнему только трогал. Он не давил, не раздирал мою кожу.
Под его пальцами пульс пробивался отчётливее всего.
— Вот как бьётся твоё сердце, — завороженно сказал он, уставившись без улыбки на мою шею.
Он сжал кожу без намёка на удушение, но у меня снова перекрыло дыхание, а кровь словно застревала под давлением, которое оказывали его пальцы, и туго проходила. Она стопорилась на секунду, в следующую – молниеносно прорывалась. Мне казалось, что внутри, там, где накрывали его пальцы, происходили маленькие взрывы, и каждый из них отдавал в голову и тело, тем самым заставляя лёгкие сжиматься.
— Я могу, — в потускневшем свете гирлянды я увидел неровную улыбку: верхняя губа была оттопырена, а нижняя, наоборот, прижималась к зубам, — послушать? — Его голос дрожал. Глаза были направлены на меня, а в них отражались маленькие огни.
Я не понял вопроса и так же немо смотрел на него.
Чего он ждёт? Чего хочет от меня?
— Прижаться, — ответил он, словно услышал мои мысли. Его лицо приблизилось ко мне, а на нём будто бы надежда. — К твоему сердцу.
Разобрав сказанное, я представил на миг, как из-за спины или с пола он достаёт нож для резки мяса, вонзает в мою грудь и ковыряет с целью извлечь орган. Ещё тёплый и пульсирующий.
Сердце тоже прочитало мои мысли, и дало знать о своём мнении, увеличив темп.
Наконец-то решил, что пришло время? Как же быстро…
— Не разрешишь? — его лицо отдалилось, но в голосе сквозило сожаление. — Я только немного… послушаю. Ты не будешь против?
«Почему он спрашивает? – застряло в мыслях. – Почему он ведёт себя так? Он в любой, удобный для себя момент может выхватить оружие и убить меня. Но нет. Он ждёт. Или тянет время? Даёт мне вкусить последние минуты? Что скрывается за его словами?».
Я ощутил прохладу.
Я уже в его руках: связан, не могу произнести ни звука. Что мне остаётся? Скажу «да» или «нет» – что изменится?
Он продолжал смотреть, а я слабо кивнул. Будто бы у меня был выбор.
Я повернул голову в сторону светящейся ёлки – так и окончится моя жизнь: на кровати ненормального.
Я хотел закрыть глаза и выдохнуть в последний раз, но меня остановило возникшее тепло в области грудины: оно было неожиданным и мягким. Я вскрикнул, но боли не последовало. Я посмотрел: этот парень прижался ухом к рёбрам и… слушал.
Слушал в прямом смысле моё сердце. Он прижимался, но удерживал голову на весу, поэтому я не чувствовал тяжести.
Он издал слабый вздох. Затем ещё один, более радостный. Я посмотрел на его руки: они были напряжены. Потому что упирались и продавливали матрас? Или потому что вес своего тела он перенёс на них?
— Я знал, что будет хорошо, но не представлял, что настолько.
Он оторвался от моей груди и снова смотрел на меня.
— Можно ещё?
Меня передёрнуло.
Что у него на уме?
— Совсем чуть-чуть, — с виной настаивал он. — Ты… такой мягкий. Твоё сердце бьётся так отчётливо, что я хочу наслаждаться им и дальше… — он заговорил тише, опустив глаза. — Ты приятно пахнешь.
«Он бредит, – решил я. – Что взять с ненормального?».
Я дал соглашение, и его голова вновь оказалась на моей груди.
Он слушался меня, действовал по моему согласию, словно оно было на самом деле важно. Для него.
«Что с ним не так? – я должен был быть шокированным, но испытывал лёгкое удивление – отчасти потому, что принял свою участь. Я думал о ситуации с пренебрежительной ухмылкой. – Надо же, как бывает: похититель просит жертву… – я не успел домыслить. Возникла идея, и я ухватился за неё. – Если он действительно такой, каким показывает себя сейчас, то у меня есть возможность, хоть и ничтожная, заговорить его. Сначала установить контакт, затем, в зависимости от его реакции, продолжить… либо смириться с исходом».
Он по-прежнему нежился на моей груди, потеряв установленный собой счёт времени.
Я позвал его, издав очередной смятый звук. Парень резко оторвался от груди и извинился. Неровно улыбнулся и спрятал глаза. А во мне зарождалась надежда, хоть я и понимал, что за ней стоял более могущественный и подкреплённый реальностью страх.
Я кивнул, привлекая его, и попросил освободить рот. Не знаю, что он услышал, но внимание его было сконцентрировано на мне.
«По-жа-луйста, – вдруг услышит, – сни-ми-скотч. – Слогами выговаривал я, не отпуская его взглядом. – По-жа-луйста…».
Я повторял, а он будто бы пытался разобрать. Хватило шести попыток:
— Хочешь, чтобы я отклеил скотч? — его голос был по-прежнему спокоен, немного удивлён, но в целом сохранял равновесие.
«Да!» – промычал и закивал.
— Я не хочу, чтобы ты кричал. — Словно потерявшись, он отвёл глаза и смотрел из стороны в сторону.
«Не буду. Обещаю. Клянусь.»
Чего ещё захочет?..
— Не закричишь? — повторил за мной. — Я могу тебе верить?
Как странно, что спрашивает он именно об этом, но, если я нарушу обещание, то, скорее всего, лишусь того малого шанса, к которому стремлюсь сейчас.
Я кивнул ещё раз. На этот раз постарался быть убедительным. Внутри копошился страх: сейчас он покажет другого себя и мою последнюю надежду растопчут как росток.
— Ладно… — с придыханием заговорил и обернулся. Он потянулся назад, к тому, что лежало за спиной.
Я старался всмотреться, но свет не достигал. Отгонял мысль, что там орудие моего убийства, но нож, как нельзя лучше, вписывался в картину происходящего.
Мне нужно держать себя в руках.
Парень приблизился, в его руках блестело лезвие, отражая вспыхивающие огни. Я задержал дыхание.
Ножницами он разрезал слои скотча на левой щеке. Лезвие скользило по коже, доставляя маленькие неудобства – больше «неудобств» принёс бы нож.
Левой рукой парень взялся за край и потянул его в сторону, отрывая ленту от моей кожи. Она взялась крепко и не отлипала бы, если бы он не прикладывал необходимых усилий. Второй рукой он придерживался за мою щёку, пока тянул. Он отрывал медленно, кусочек за кусочком, подставляя большой палец туда, где отлип скотч, словно боялся, что тот снова прилипнет.
Когда освободился край губ, я глубоко вдохнул.
Это тянулось долго. Боль была пустяковой. Меня больше волновало то, как этот ненормальный снимал скотч: он не позволил себе одним рывком сорвать его с меня, он возился, тратил время, изредка что-то шушукал себе под нос, будто успокаивал меня, и гладил по освобождённой коже.
Казалось, что прошла вечность, когда губы всей поверхностью ощутили прохладный воздух комнаты.
Парень тяжело дышал. Он не продолжал. Большой палец левой руки остановился на губах – трогал, прощупывал: нижнюю, затем, поднимаясь, верхнюю. Он гладил их с едва ощутимым нажимом и приговаривал: тёплые, мягкие, нежные, не смыкая своих губ до конца. Он смотрел, впивался взглядом намного ощутимее, чем пальцами.
Я сглотнул. Слюнной комок пополз по горлу.
Пора вернуть его.
— Как… — сказал я, чем спугнул парня. Будто ошпарившись, он убрал руку, удивлённо взирая на меня. — Тебя зовут? — продолжил я, не пытаясь улыбнуться – непосильно. — Меня Илья.
Нужно расположить его к себе.
— Это я знаю, — чуть ли торжественно ответил парень. Я воздержался от вопроса: «Откуда узнал?». — Меня зовут Яков.
Старомодное имя для молодого парня – или мне так кажется, потому что света мало? – заставило меня усомниться: не придумал?
— Приятно познакомиться.
Что ещё говорят в подобных ситуациях? Если меня не хватает на фальшивые эмоции, я могу обмануть его словами.
— Послушай, а… зачем я тебе?
С места в карьер, но… если узнаю сейчас, может быть, у меня будет альтернатива? По крайней мере, будет знание, от чего стремиться.
Неожиданно Яков замолчал. Стало быть, плохой вопрос?
Он не двигался, не качался в такт дыханию, не моргая, смотрел на меня, не предпринимал действий. Я решил подождать – проявить такт, вдруг он раздумывает? Хочет скрыть то, что ждёт меня в конце? Я мог подождать, пусть и с каждым ударом сердца, это становилось менее выносимым.
Он затягивал. Это изводило меня сильнее допросов в полицейском участке.
— Скажи что-нибудь ещё, — пролепетал он, с лаской заглядывая мне в глаза. — Мне нравится твой голос. Может и кажется беззвучным, но я слышу в нём звонкость и мелодию. Она шероховата, напоминает хруст песка на пляже, где много крупных песчинок трутся друг о друга. А рядом море: оно катит волны на берег. Из-за них песок становится мокрым и тягучим – единым, и ему можно придать форму. И та форма, которую ты придаёшь своему голосу, мне очень по душе, — сказал Яков с наслаждением.
Я мало понял из сказанного им, но… теперь он казался мне более ненормальным. Я сжал пальцы в кулак, который тут же рассыпался. Конечности онемели.
Стоит принять его слова за комплимент и поблагодарить? Возможно, решил я, но выбор мне совсем не нравился. В его речи было что-то бредовое – маниакальное? Обычно люди так не говорят. Какой песок? Какое море? Невнятные сравнения.
Я не мог понять.
Пока я распутывал вопросы и думал, стоит ли вникать в слова Якова, его рука дотянулась до моего лица. Прикоснулась. Гладила. Я хотел сбросить её, но мои руки не двигались за спиной. С ломаной, поддёрнутой улыбкой я пытался унять дёргающийся глаз.
Меня снова откинуло к краю. И, не дожидаясь спада чувств, я заговорил дрожащим голосом, полным испуга:
— Е-если ты будешь отвечать на мои в-вопросы, то я буду больше спрашивать у тебя.
Слёзы снова подкатили к глазам. Я не моргал, чтобы удержать жидкость в веках. Сжал губы и терпел накатывающие волной судороги в горле, с которыми выступали новые слёзы.
— Справедливо, — ответил он. И снова замолчал. Когда я поднял глаза, стараясь не уронить каплю с глаз, он отвечал мне теми же спокойными эмоциями. — О чём ты спросил?
Он не «не расслышал». Он хотел услышать мой голос.
— З-зачем я тебе? — Мышцы шеи натянулись будто на них повис мой страх.
— Затем, что я хочу быть с тобой.
Влажность на глазах испарилась.
Я поражён: «Что мне делать с таким ответом? Что мне предложить вместо себя?».
И я понадеялся, что это – глупая шутка.
