9.
7 февраля 2018 г., 03:36
Продолжалось без малейших изменений, только моя выдержка почти иссякла. Мне было проще играть податливую куклу, чем задумываться о его действиях, которые по-прежнему носили заботливый и ласковый характер. Яков не позволял себе обязанностей больше родительских. А мог бы.
Мог воспользоваться моим телом для своего утешения, для проявления своей телесной «любви». Мог проводить исследования на живом человеке, разрезая и вскрывая, как поступал с животными. Я был в полном его распоряжении, но всё, что он делал, каждый день, как заведённый по минутам, ухаживал за мной, следил и не оставлял в покое – отравлял до самых клеток.
Его не волновали мои чувства. Его не трогало моё осуждение. Ему было безразлично, какие мысли крутятся каждый день в моей голове, а все они – о свободе, бывали о его кончине. Чтобы он не трогал меня. Не смотрел. Не думал обо мне и не произносил моего имени с беспричинным воодушевлением.
«Илья, как ты сегодня? Вкусно? Тебе понравилось? Что ты любишь? Какая еда тебе нравится больше всего? А ты смотрел?.. А ты читал?.. А ты знал?..» – его вопросы изрезали сердце.
Если бы не доброжелательная интонация, мирное выражение лица, готовность ожидать моего ответа до вечера, я бы давно сорвался – не смог бы удержать крика. Безумная ирония от похитителя – её не вынести. Наивный интерес полоумного влюблённого – стерпеть ещё мог. Потому что я врал, на каждый вопрос, который хоть немного уходил в моё личное. Мне было без разницы, что вчера я сказал одно, а сегодня – другое. Я не запоминал ни своих ответов, ни его россказней.
Я просто думал, как продержаться следующий день. Затем – как дожить до вечера и не уйти в беспамятство.
Я начал замечать, что потерял счёт времени. Моё внимание быстро соскальзывало с объектов. Память ослабла – я не помнил, что ел вчера (единственное, что изменялось в рационе), затем не мог вспомнить что и когда ел. Я задавал себе вопросы, чтобы сориентироваться во времени: что он давал мне сегодня? Это точно было сегодня? Или вчера? Это было в обед или утром? Какой по счёту приём пищи?
Эти вопросы делали хуже. Раньше они помогали мне оставаться в рассудке, сейчас – лишали его, потому что ответы на них, казалось бы, самые простые и пустяковые, я не мог найти – я на самом деле не помнил.
Я чувствовал, как теряю себя. Как снова схожу с ума. Как дома, когда думал, что он следит за мной (или на самом деле следил?).
В такие моменты я достигал своего пика – и срывался. Начинал кричать, забывая о том, что обещал Якову так не делать, рыдал и думал, что вот-вот потеряю себя окончательно и безвозвратно.
Яков приходил. Я, согнувшись, хрипом орал в простыню. Он не кричал в ответ, не наблюдал за моими мучениями, а садился рядом и обнимал, гладил по спине и приговаривал, словно читая молитву: «Не плачь. Всё будет хорошо. Кричать не нужно. Всё пройдёт». Я затихал, а сердце стремилось пробить грудь.
Он не отнял у меня возможность говорить. Вместо этого постарался успокоить.
Наверняка лишь для того, чтобы вновь и вновь наслаждаться моими лживыми историями, в которых я очень скупился на краски.
Крик и слёзы были не единственным способом показать моё состояние Якову.
Я сам не понял, что произошло и почему поступил так. За чередой вопросов, на которые я не мог найти ответы, мир ушёл из-под меня. Воздух затвердел, сердце перестало биться, а мысли закопошились как вши в волосах и начали пожирать самих себя.
Я ударился виском о стену. Я не старался, не прикладывал силу, но, возможно, именно из-за чистой инертности движения, удар получился сильным. На секунду он привёл меня в чувство, и я снова сделал это, ощущая, как воздух проливается в лёгкие. Мир потихоньку возвращался, и я – в него.
Яков показался в комнате с явным беспокойством. Схватил за плечи и отдёрнул от стены. Таким напуганным я увидел его впервые – он переживал. Принялся спрашивать, почему и зачем. Осмотрел место многократных ушибов. А я не чувствовал боли. Не чувствовал ничего, кроме размеренного пульса в правом виске, от которого шла сама моя жизнь.
Позже, когда я пришёл в себя и почувствовал то, чем на самом деле была боль, я восстановил воспоминания. Яков уходил, ненадолго, за бинтами и перекисью в другую комнату. В этой он ничего не держал. Тут ничего и не было: кровать, ёлка. Только для меня, который «ни в чём не нуждается».
Голова ныла всю ночь. Я шипел и всхлипывал. Всю ночь меня утешал Яков своей пластинкой, а под утро я согласился на обезболивающее.
***
Это было критично. И мыслить я начал так же. Мне нужно убираться отсюда, как можно скорее, пока я не свихнулся и не откинул концы. Главным было освободить руки и ноги. Что происходило, когда Яков занимался моей разминкой. Этот момент я запомнил – он отправной. Нужно сделать так, чтобы он не связал меня снова. Следующий шаг – сделать нечто такое, что заставит его покинуть комнату. После… я бегу. Я прикинул, что, скорее всего, дверь будет закрыта, а где ключи от неё – я не представляю. Следовательно, мне нужно избавиться от Якова. Оглушить – этого хватит. Я выбегу в следующую комнату, схвачу что потяжелее и, не щадя себя, нанесу удар. Смогу.***
День начался нелегко с самого утра: я не выспался (будто бы мог), но сонливость, она же усталость, пойдёт мне на руку. Я не сопротивлялся сегодня, как и раньше. Старался быть более податливым, чтобы вернуть доверие, которого мог лишиться из-за пары-тройки срывов. Радовало то, что Якова они волновали, из-за них он не злился. Он не агрессировал на меня, и поэтому, относительно, моё физическое состояние оставалось удовлетворительным. Я принял все процедуры без заминки, рассказывал о себе с заинтересованностью, пытался сблизиться с Яковом. Он вёл себя почти как обычно. Тоже неплохо. Перед ужином Яков разминал мои руки. Я состроил озадаченное лицо, нахмурил брови, присматриваясь к конечности, которой он касался, и периодично кидал на Якова взгляды. Он заметил и спросил: — Что-то не так? Я поёрзал и потупил взгляд в стену. Пожал плечами и, вздохнув, сказал: — Не чувствую рук. Я старался максимально не напрягать мышцы и быть расслабленным. Яков с упорством помассировал мышцы, сделал пару сгибательных упражнений. — Всё равно не чувствую. Так уже день третий. С ногами то же самое. Он был ошарашен. Неужто не знал, что делать? Я почти не скрыл собственного удивления. — Можно, хотя бы сегодня, — мой голос задрожал, — ты не будешь связывать меня? Яков впал в ступор. Он активно раздумывал над моими словами и, по всей видимости, искал варианты «против». Я не должен позволить ему отыскать их. — Пожалуйста, Яков. Он встрепенулся, щёки покраснели. Я специально не обращался к нему по имени, потому что видел, какую реакцию оно вызывает. Я был в шоке, как парень, который додумался похитить человека, раздевал его догола и трогал член как ни в чём не бывало, краснел от своего имени? — Хотя бы до вечера, — умолял я. — После ужина можешь снова связать. — Я сбил его мысли. — Мне… страшно остаться без рук и ног, — прошептал я и опустил голову. Он не решался долго. Сомневался. Но моя склонённая поза и невинный тон сделали своё дело. Контрольный: — Большое спасибо. — Я никогда не благодарил его. Кажется, так, как сегодня, его я не задевал. Я был свободен, но руки и ноги слабо подчинялись. Когда Яков вышел, я поспешил подняться и чуть не упал. Удержал равновесие. Ноги казались тростинками без силы. Руки не лучше. Я, держась за стену, попытался размять колени, стопами почувствовать поверхность, на которой оказался. Отзыва почти не было. Стоит ли перенести побег? Нет. Нельзя. Иначе от меня ничего не останется. Яков вернулся с ужином. В тарелке пюре и тефтели. Он сел напротив меня. — Как ты? — на этот раз он спрашивал явно из чувства тревоги. — Вроде бы начало отходить. Я не уверен. — Для вида попытался сжать пальцы. — Попытаешься сам? — спросил он, указывая на тарелку. — Нет, — я не верил, что скажу без отвращения: — Покорми меня. Эта фраза осталась без его внимания, а мне она стоила тех остатков гордости, которые я сумел сохранить в углу разума. Ложка за ложкой порция уменьшалась, и, чем меньше оставалось, тем увереннее в моей голове становился голос: «Сейчас или никогда, после не будет и шанса, сейчас, прямо сейчас. Ещё четыре ложки». Я разделил глазами количество. Немного. Совсем чуть-чуть. Осталось две, я немного прожевал и проглотил. Живот пучило. Мне начинало казаться, что я не справлюсь, не смогу, что всё это – плохая и бредовая идея, и одновременно я думал, что надо приступать, потом будет поздно. Прямо сейчас. Я открыл рот. Ложка поползла внутрь и будто замедлилась. Я смотрел на остатки размазанного по дну тарелки пюре. Дыхание спёрло. Не разрешая себе вздохнуть, я резко поддался вперёд. Ложка коснулась горла. Рвотный рефлекс сработал на должном уровне. Горло свели судороги, и содержимое желудка вырвалось наружу. Последний раз меня рвало в младших классах, и ощущение, которое я испытал в тот момент, было неприятным, но я обнаружил, что оно куда лучше прикосновений Якова. Разжиженное пюре, пережёванный фарш и рис, кажется, что-то с обеда в примеси с желудочным соком почти однородной массой заляпали футболку и штаны Якова. Я попал и на себя. Горло сводило насильственным сокращением мышц, пока не прозвучала отрыжка, с которой из меня вышли последние остатки ужина. Я попытался сплюнуть – впервые за долгое время слюна оказалась жидкой. — Прости, — невнятно пробормотал я от счастья, не поднимая головы. — Как ты? — спросил он без всякой неприязни, словно шоу с излиянием и не произошло. — Нормально, — отпустил я, поднимая заплывшие глаза. — Что я с тобой сделал?.. Иди лучше переоденься, — невзначай посоветовал я. — Точно всё в порядке? — Точно. — Я слабо закивал. Яков немного притормаживал и, кивнув, быстро покинул комнату. Я слышал его шаги – четыре длинных и один короткий. Он остановился. Возможно, ищет вещи. Я встал с кровати и пошатнулся. Голову потянуло вниз, но я опёрся руками на кровать. Смахнул с лица остатки непереваренного ужина, сплюнул, чтобы очистить рот, и перевёл дыхание. Горло сводило. На ногах сказывалось истощение – приливы возбуждения не помогали мне, только сильнее указывали на усталость и невозможность работы конечностей. Так не пойдёт. Я не упущу этот шанс. Я должен сделать всё быстро. Одним рывком. На это и поставил, разгибая колени через сопротивление – суставы схватились как клей, но были под моим контролем. Руками и телом я вытянул себя, поставил на ноги и, не задумываясь, рванул. Спешка была ошибкой. Только я переступил порог комнаты, как столкнулся с Яковом. В его руке было полотенце. А я мог додуматься, что первым делом он решит позаботиться обо мне, а не о себе. Но не додумался. Не сумев вздохнуть, я замер, поднимая на него глаза. Он был ошарашен не меньше моего. Я оцепенел. Потерял несколько драгоценных секунд и вспомнил, точно вспыхнула искра, что мне нужно атаковать. Взглядом я зацепился за дрова в углу и уже было ринулся к ним, но Яков перехватил, прижимая к себе. Спина похолодела. Он оказался ужасно сильным. Я ничего не мог поделать. — Отпусти! — разве что орать, срывая глотку. Он повалил меня и прижал к полу, сжимая кольцом плечи и грудную клетку. Я не мог вздохнуть. Рёбра упирались в его руки. Мои потуги едва показывали результат. — Отпусти меня! — и это единственное, что я мог кричать, ощущая, как тот самый шанс ускользает из рук, как рушится моя жизнь в очередной раз, как всё идёт в никуда. Яков сдавил сильнее, из меня вышли последние капли. Я не мог сопротивляться, и тело слабло. В глазах темнело. Я мысленно держался, но хватило меня ненадолго – истощились даже мысли. Восприятие отказало. Яков накрепко связал меня, как раньше: по рукам и ногам. Времени у него ушло предостаточно. Я вырывался, дёргался, но от попыток не было толка. Он не проронил ни слова, не изменился в лице: только перестал моргать и сильно сжал губы, что они побелели. Его равнодушная реакция пугала сильнее всего. По ней нельзя было сказать, что он предпримет следующим. Что сделает со мной. Оставив меня на полминуты, он вернулся с таблетками и водой. Я стиснул зубы и с отвращением смотрел на упаковки. Что это? Зачем? Яков выдавливал зелёные таблетки, пока блистер не опустел и не превратился в рваное решето, затем он взял несколько белых из разных упаковок. — Пожалуйста, открой рот, — строго и безразлично произнёс он, точно робот. Я плотнее сдавил челюсти и с вызовом смотрел на него. Ничего не получишь от меня. Я ничего не сделаю. Яков и взглядом не повёл. С силой перевернул на спину и сел сверху, извиняясь. Таким образом он не давал мне перевернуться. Я повернул в сторону голову и прижался к постели, но Якову это не мешало. Одной рукой он схватил за лицо, разжимая челюсти пальцами. Я сопротивлялся сколько мог. Давление было таким сильным, что в конце концов ряды зубов оторвались друг от друга, но я не размыкал губ. Яков давил и не останавливался, а, когда показалась брешь, засунул таблетки в рот. Я хотел выплюнуть, вытолкнуть языком, но Яков прижал нижнюю челюсть к верхней, и я не смог. Свободной рукой он потянулся к воде. Оболочка таблеток начала распадаться во рту. Я ощутил запах антибиотиков. Слюна копилась, но я не сглатывал. Судорожно дышал и выпускал слюну тонкой струёй между губами, чтобы унять желание сглотнуть. Яков напрягся лицом, о чём-то интенсивно размышляя. Выходом его мыслей стало решение ослабить хватку. Я хотел воспользоваться, вытолкнуть столько таблеток, сколько успею, но вода заполнила рот. Яков тут же зажал челюсти и, откинув стакан, нос. Даже если бы я захотел вздохнуть, мне бы пришлось проглотить воду вместе с таблетками, но Яков оставил меня без выбора. Я барахтался под ним, пытался согнуть ноги, неясно зачем, вертелся из стороны в сторону, но положение моё не изменялось, а воздуха в организме становилось меньше. Он паниковал – сердце билось, а я, не думая, старался избавиться от воды в себе. Она пошла через верхнее горло, в нос, но и там не вышла. Яков надавил, призывая глотать. Конечности и глаза задёргались. Я на автомате вдыхал – но ничем не мог заполнить лёгкие. Горло просело. Судороги в животе вызывали тупую боль. Я проглотил: вместе с водой и таблетками я получил бонусом немного воздуха. Ещё один непосильный глоток, и мой рот был пуст. Застрял запах медикаментов. Яков убрал руки. Я жадно хватал воздух, который теперь свободно проникал в меня, но не притуплял запаха таблеток. Меня одёрнуло. — Что… — Я подавился воздухом, разрешая себе маленькую передышку. Один глубокий вздох, второй. Я ненасытно поглощал его и не мог остановиться. Он разливался живительной силой по крови, которые несла его ко всем частям тела. Я дышал быстро и поверхностно. И я понял, что не могу говорить. Мне страшно. И та же мысль заставила меня заговорить: мне уже нечего бояться. — Что это было?! — взревел я: какую гадость он мне всунул? — Отвечай! Меня затрясло. Что со мной теперь станет? Что он сделает? Что уже сделал при помощи таблеток? На его лице появилась улыбка. Огромный кусок льда прошёл через живот, и меня прошиб холодный пот. — Я не хочу, чтобы тебе было больно. Уши заложило. Я не ослышался? — Б-больно от чего?.. Его лицу вернулось радостное выражение. Он приблизился ко мне и, как ни в чём не бывало, произнёс: — От того, что ты останешься без ног, — так легко и непринуждённо, что я не поверил ему, вымучивая из себя улыбку. — Ты ведь это несерьёзно, да? На что он лишь загадочно повёл глазами. — Я сейчас вернусь. Он ушёл. А я остался наедине со страхом – что он сейчас сделает? Яков вернулся, не заставив себя ждать. На деревянный пол упал тяжёлый металлический предмет. В руках что-то мягко зашуршало. Я взглянул, не отрываясь от постели. Полупрозрачная клеёнка в багровых пятнах. Яков постелил её на полу и вернулся на кровать, садясь около моей головы. Он по-прежнему нежно улыбался и смотрел на меня сверху-вниз. Его ладони коснулись моей головы. Он снова гладил меня. Снова успокаивал. От чего? Я не осмелился моргнуть и отвести от него взгляда, пока его рука размеренно поглаживала мои волосы. По истечению времени, заданного Яковом, он достал клейкую ленту. Я не успел дёрнуться и был снова прижат. Яков перевязал мой рот, на много слоёв. А в моей голове истерично бился вопрос: «Зачем?». Он как теннисный шарик отскакивал от стен и набирал скорость. Меня молотило изнутри. Яков опустил меня на клеёнку. Я попытался подняться, но руки и ноги загудели – он перевязал слишком сильно, и я прижался спиной к полу. Яков встал рядом. В его руках был топор. Которым ему уже доводилось пользоваться: чтобы отсечь все куриные головы, чтобы отсечь голову козлёнку, чтобы отсечь голову другому существу. Чтобы оставить меня без ног. Он не может сделать этого. Он не сделает… Я не мог пошевелиться. А, когда едва заметное движение проявило себя, Яков наступил на меня ногой. — Извини, что приходится делать это так, — без всякого сожаления. Без маниакального желания. Спокойно и буднично. «Нет. Не надо…» — шёпотом замычал я, не отрываясь от инструмента. Топор поднялся. Завис в воздухе. Я не успел ничего предпринять. Яков опустил руки. Я заорал. Не помню, как сильна была боль и была ли она, я просто орал, потому что знал, что ничего, кроме этого, я уже не сделаю. Я сжимал глаза, пока Яков выдёргивал из костей и мяса топор. Я стискивал зубы и орал через них, а Яков рубил меня, не останавливаясь. Хлынули слёзы. Я не мог этого выдержать. Даже когда он перестал, я продолжал. Я не чувствовал ничего, но был в сознании и ясно видел, как мир снова уходит от меня. Я желал провалиться в сон, но он не приходил: то ли виной тому боль, то ли рвущее меня на части отчаяние. Я долго кричал в себя. Я долго рыдал. Мир долго прощался со мной. Потом я скулил, жалея себя. Под глазами щипало от слёз. В горле стоял солёный привкус соплей, которые не растеклись по лицу. Я не чувствовал рук за спиной, я не чувствовал спины, которая всё время опиралась на руки, я не чувствовал ног. Яков возился с ними, а я не отрывался от белого потолка с огромным жёлтым подтёком. Во мне ничего не осталось – это единственное, что я ощущал. Конец. Яков закончил и подполз ко мне. Когда я увидел всё ту же опрятную и ничем незапятнанную улыбку, меня охватила горящая ярость. Она пожрала всю пустоту. Она сожгла остальные чувства. Она кричала. Как он смеет улыбаться после того, что сделал? Как он может делать вид, будто ничего, ровным счётом, абсолютно, ничего не произошло? Он не «наивен». Он – бездушная тварь, которая сумела каким-то запредельными образом оказаться в городе и встретить меня. От злости у меня пошли слёзы. Снова. Один только его вид заставлял меня ненавидеть всем сердцем. — Тише-тише, — пролепетал он и коснулся головы. — Всё пройдёт, не волнуйся. За это я хотел убить его. По-настоящему. Мои ноги не вернутся. Моё здоровье не вернётся. Я больше не смогу жить прежним спокойствием, если вообще когда-нибудь смогу жить вне этих стен! Яков продолжал бормотать заевшие предложения, но внезапно, я уже никак не ожидал от него, спросил: — Знаешь, почему я… выбрал тебя? Если раньше мне было дело, то теперь – нет. Абсолютно. Мне срать. Слёзы не унимались. Они, как осколки стекла, резали глаза и виски. — Когда я увидел тебя, то сразу понял, что ты тоже один. Ты в чём-то непомерно нуждаешься. У тебя отняли это, и ты хотел вернуть. Но не было возможности. И тоска за это в твоих глазах, как лёгкая пелена облаков на предрассветном небе, придавала тебе очарование. Я мог наслаждаться им, пока наблюдал за тобой: из-за кассы, пока раскладывал продукты, делал вид, что занят. Я смотрел, и с каждым разом во мне крепла уверенность. Я понимал и принимал сердцем, как мы похожи, — он продолжал свой бред. Моя голова гудела. В ней кто-то усиленно бил по алюминиевым тазам, не экономя сил. Хрена с два мы похожи. Кусок дерьма… Он поплатится за это.
