Бетонное небо

Захлопнув дверь автомобиля, Мирон легким шагом направился в сторону ресторана, стоявшего на берегу одного из многочисленных питерских каналов. Небо над головой медленно наливалось темно-розовым цветом, разъедая собой всю его синеву. Кое-где стали зажигаться первые звезды, а вместе с ними и фонари на узких улочках. Прохладный июльский ветер задувал под полы черной рубашки мужчины, разгоняя по спине волнительные мурашки. Зайдя внутрь, Мирон сразу направился в дальний угол заведения. Его столик стоял рядом с большим окном, из которого открывался умопомрачительный вид на вечерний город. Откуда-то раздавалась приятная классическая музыка, кажется, это была скрипка или виолончель. В любом случае, она тонко оттеняла витающие в воздухе ароматы, что заставляли урчать не один желудок. — Добро пожаловать в «Беловодье», — улыбнулся подошедший официант. — Не желаете ли сделать заказ? — На самом деле, я еще кое-кого жду, — Мирон виновато улыбнулся мальчишке и постучал пальцами по столу. — Не хочу ошибиться с ужином. — Ничего страшного. Вы можете пока выбрать напитки и салаты, а потом дополнить заказ. — Хорошо, — Федоров пробежался глазами по меню, внимательно вчитываясь в названия блюд. — А что за салат «Старый мельник»? — Это преимущественно сырный салат. Также присутствуют грибы и овощи. Достаточно легкий и ненавязчивый. Будет отличным выбором, если вы не хотите перебить аппетит. — Прекрасно, — мужчина захлопнул меню, поглядывая в сторону входа. — Есть какое-нибудь хорошее красное вино? — Могу посоветовать Шато Мутон-Ротшильд. — Тогда запишите и его. Остановимся пока на этом. Официант закончил выводить буквы в своем блокноте и вынул из кармана зажигалку, которой поджег красную ароматическую свечу на столе. Запах граната стал медленно наполнять воздух вокруг, обволакивая собой мысли и принося странное спокойствие. Когда стрелка на наручных часах Мирона коснулась отметки «без пяти минут восемь», двери ресторана открылись и внутрь вошел мужчина средних лет. Он быстро окинул взглядом заведение и, увидев машущего ему Федорова, направился в нужном направлении. — Пробки страшные, — прохрипел Хинтер садясь за стол. — Хорошо еще до дождя успел. — До дождя? — Янович снова посмотрел в окно и увидел, как темно серые тучи расползаются по небу, а первые капли дождя падают то на асфальт, то на лепестки цветов многочисленных клумб. — Когда я шел сюда ничего еще не было. — Тебе всегда везет, — Дима снял куртку и стал разливать вино. — На кой-черт нам, вообще, нужно было сюда переться? — У нас же годовщина. — Могли бы и у меня посидеть. Ты прекрасно жаришь картошку. — Я не хочу ничего жарить на такую дату, — Мирон раздраженно свел брови и взял в руки приборы. — Да на какую-такую дату? Честное слово, ты превращаешься в девицу. — Пять лет, Дима. То, что я хочу запомнить этот момент, еще не значит, что ты должен его испортить. Хинтер делает глоток вина и внимательно смотрит, как мужчина перед ним режет салат. Тишину между ними заполняют лишь слабые звуки скрипки и скрежет столовых приборов. Из-за спины раздается топот ног и мимо Димы проходит странного вида парень. Он совершенно не вписывается в дорогую обстановку заведения своими растрепанными волосами и огромным красным свитером, на котором висел бейджик «Вячеслав Карелин», он явно не был официантом или сотрудником заведения, что делало ситуацию еще странней. Но мало того, что, проходя мимо Хинтера, парень задел его плечо, так еще, отряхивая свои волосы от капель разбушевавшегося за окном ливня, забрызгал мужчину. — Ты охренел? — прорычал Шокк, стирая влагу с лица. — Что? — Слава сел за соседний столик и повернулся на голос. — Оу… Тебе, на самом деле, не мешало охладиться. Скажи спасибо. — Извините его, — проговорил Мирон парню. — Дим, просто ешь салат. — Я ненавижу сыр, — мужчина отодвигает тарелку и делает еще глоток вина. — И ты это знаешь. — Кто-то же должен приучить тебя к нормальной еде, — Федоров выхватывает бокал из чужих рук и ставит на стол. — Баба, — тихо хрипит Хинтер и откидывается на диванчике, смотря в глаза напротив. — Знаете, — вдруг раздался голос нового знакомого слева. — Отсутствие достаточного количества белка плохо сказывается на нервах. Шокк медленно поворачивается в сторону звука и выдает самый угрожающий из всех возможных взглядов. Под ним, наверное, даже железо расплавится, но Слава просто мило улыбнулся и поманил рукой официанта. Мирон тяжело вздыхает, наверно, хотя провалиться под землю или стать невидимым, но раздражение Хинтера штука заразная, она медленно перемешивается с запахом ароматической свечи и проникает в легкие, оттуда разносясь по всему телу. И вот ему уже противно смотреть на лысого мужчину перед собой. Противно признавать, что когда-то теплые чувства к нему охлаждаются и каменеют, как лава. Противно просто быть тут. Мирон впервые встретил Диму на выставке современного искусства. И что-то в этом мужчине подкупало, пленяло и забиралось под кожу. Их довольно быстро объединили общие интересы и стремления, уверенно переплавляя крепкую дружбу в сладкую боль внизу живота и желание. Пара дней воздержания, и Хинтер грубо берет Мирона в туалете очередного арт-кафе. А потом несколько лет катаний по Европам: от Берлина до Лондона, от Лондона до Вены, а оттуда — куда глаза глядят. Много секса, алкоголя, стихов, картин — и вот они снова дома. Вернулись туда, откуда все началось. И было в этом что-то неправильное. Что-то, что въедалось в кожу, вызывая дискомфорт от объятий и поцелуев. Кажется, они почти исчерпали друг друга. — Как твоя фотосессия? — спросил Федоров, запивая салат. — Неплохо. Заказали новое оборудование. Если ничего не сорвется, переедем в новую студию уже во вторник, — мужчина выбирал из блюда овощи и лениво погружал их в рот. — Не хочешь принять участие? Ты прекрасно получаешься на фото. — Не знаю, — Мирон дернул плечом. — Я собирался выбраться из страны на следующей неделе. — Да? — протянул Шокк, берясь за свой бокал и показывая надменную улыбку. — А меня решил в известность не ставить? Молодец, Миро, все, как всегда. — Когда я должен был это сделать? Тебя же всю неделю черт знает, где носило. — Действительно, я вечно все порчу. Прости, золотце. Мирона пробирает неприятная дрожь, когда он слышит хмыканье парня с соседнего столика. Не самое лучшее ощущение, когда кто-то посторонний одним звуком выразил все твои чувства за последние полгода, которые ты не смог бы выразить и тысячей слов. Хотелось что-то исправить. Одним взмахом руки вернуть давно потерянную гармонию. Неужели нельзя поступиться собой ради чего-то стоящего? — Прости, Дим, — Мир выдал слабую улыбку и стал подливать мужчине вина. — Я с удовольствием приму участие в твоей съемке. Хочешь закажем мясо? — Наконец-то, — Хинтер развернулся и махнул рукой. — Официант! К ним подошел все тот же мальчишка. Он кинул удивленный взгляд на парня за соседним столом, на что тот лишь приложил палец к губам: — Что желаете, господа? — Два шницеля и… — Дима посмотрел на своего партнера. — Будешь что-нибудь? — Нет. — Тогда все. И побыстрей. — Будет исполнено, — официант широко улыбнулся и удалился. Мирон глянул на край стола — там лежала забытая мальчишкой ручка. Он тут же взял ее и стал выводить что-то на салфетке, пока Шокк постукивал по столешнице пальцами. Через пару минут Федоров опустил ручку и перевернул салфетку на другую сторону, встал и прошептал: «Я в уборную». Хинтер улыбнулся ему вслед и посмотрел на соседний столик. Так называемый Слава, мирно доедал свою пасту, что-то печатая в телефоне. Его беззаботный вид раздражал, хотелось отвернуться, поэтому мужчина переключил внимание на салфетку, на которую Мир что-то записал. Он знал, что Федоров не любит, когда кто-то видит наброски его стихов, — а это скорее всего были именно они — но любопытство взяло вверх. Хинтер аккуратно пододвинул к себе предмет и перевернул его:

Поздно ночью Через все запятые дошёл, наконец, до точки. Адрес, почта — Не волнуйся, я не посвящу тебе больше ни строчки.

По спине пробежал холодок, а в горле появился такой знакомый ком. Он давно замечал, что они с Мироном начали отдаляться друг от друга. Но, если раньше при мыслях об этом мужчину пробивало отчаяние, то теперь на его место пришло разочарование и злость. Такие, какие бывают только при осознании неизбежного. Но он взял себя в руки и положил салфетку на место. Когда Федоров вернулся, на столе уже стояла новая порция еды, которую смело уплетал Хинтер. Он сел напротив мужчины взглянул в окно. Тучи стали рассасываться, показывая кусочки потемневшего неба. Все на улице дышало свежестью. Казалось, вместе с природой душа Мирона тоже очистилась. И стало так легко, словно прежде ничего и не было. Дима проследил за взглядом партнера и скривил нос, представляя, как пойдет по остачертевшей слякоти домой: как холодный ветер будет дуть в спину, как влага из асфальта станет впитываться в кроссовки, а редкие капельки дождя скатываться за шиворот. Звуки скрипок новой волной пронеслись по помещению, озаряя его и рассказывая свою историю:

В одно окно смотрели двое. Один увидел дождь и грязь. Другой — листвы зелёной вязь, весну и небо голубое. В одно окно смотрели двое.

— Возможно, пора что-то менять, — прошептал Мирон прикрыв глаза. — Например? — Дима медленно отрезал кусочек мяса. — Например, себя. Роды — болезненный процесс, особенно, в зрелые годы, особенно, когда рожаешь себя сам. — Ты еще совсем ребенок, Миро, — Хинтер хмыкнул, положив нож на стол. — В нашем возрасте, меняться — это заняться уже спортом и купить себе пояс из собачей шерсти. — Спортом? — Да, не хочешь начать бегать по утрам? — Нет, боюсь, не смогу остановиться и убегу из страны, — первая искренняя улыбка за этот вечер едва коснулась губ Мирона, но равнодушие со стороны Шокка вернуло его на землю. Когда неловкое молчание стало накалять воздух, из-за соседнего столика раздался смех. Вначале тихий, а потом уже более уверенный, сдерживаемый, но такой живой, что Федоров повернулся в сторону Вячеслава и тоже усмехнулся. Двое незнакомых людей смотрели друг другу в глаза и чувствовали незримую связь. Они улыбались и их окутывало взаимопонимание, как вдруг раздался стук столовых приборов: — Все, — Дима поднялся из-за стола, не желая наблюдать за этой картиной, и кинул на него деньги. — С меня хватит, Миро. Пока. Шаги мужчины отзывались тихим эхом, пока он шел к двери ресторана, но, стоило той захлопнуться, как воцарилось спокойствие. — Так, значит, ты у нас Миро? — парень встал со своего место и занял то, на котором сидел Хинтер. — Да? — Мирон Федоров, — мужчина улыбнулся шире, протягивая руку. — Вячеслав Карелин. — Я знаю, — усмехнулся Янович, но увидев непонимание в глазах, пояснил. — Бейджик. На нем написано. — Оу, — парень сорвал с груди табличку и сунул в карман. — Прости. — Работаешь тут? — Именно. Я — менеджер. Федоров шире раскрыл глаза, оглядывая Карелина с головы до ног. Тот выглядел слишком нормально, для менеджера дорогого ресторана в центре Питера. Но это подкупало, в парне был свой шарм. — Вань, — крикнул Слава. — Принеси коньяк. — Который? — из служебного помещения показалось знакомое лицо мальчишки-официанта. — Dorfel macFold, — парень снова повернулся к Мирону. — Тут скучно. Не против прогуляться со мной по городу и разделить напиток. — С удовольствием, — мужчина встал из-за стола и, когда его новый знакомый получил драгоценную бутылку, двое отправились к выходу. Небо стало темно-бордовым, кое-где перетекая в черный, полный серебряных звездочек цвет. Дул свежий ветер, подгоняя пару к машине менеджера. Когда они сели внутрь, Слава нажал на кнопку и крыша медленно отъехала назад, превращая обычное авто в кабриолет: — Обалдеть, — прошептал Федоров, откинув голову назад и смотря на небо. — А разве пить за рулем можно? — Конечно, нет, — Карелин сунул бутылку дорогого напитка в руки мужчине. — Наслаждайся. Я свое получу позже. Мирон хмыкнул в предвкушении и сделал первый глоток, что приятно обжег горло. Транспорт тронулся. Перед голубыми глазами пролетали старинные Питерские дома, а потоки ветра развивали его мысли. Вот и оно — облегчение то, к чему он так стремился. Его свободу освещали черные фонари, а левое колено грела теплая мужская ладонь. Она поднималась то выше, то ниже. Заводя фантазию и желание, бурлящее в дорогом коньяке. Смех двоих, абсолютно счастливых, людей разлетался по каменным лабиринтам. Казалось, сегодня можно все. Сегодня будет все. В голове крутилось множество рифм, жаль под рукой не было ни ручки, ни бумаги, но Мирону она не нужна, эти строки он высечет на своем сердце:

Ни тоски, ни слезы, ни печали, ни тревоги, ни боли в груди, будто целая жизнь за плечами и всего полчаса впереди. Оглянись — и увидишь наверно: в переулке такси тарахтят, за церковной оградой деревья над ребенком больным шелестят, из какой-то неведомой дали засвистит молодой постовой, и бессмысленный грохот рояля поплывет над твоей головой.

— Там камера в бардачке, — махнул рукой Карелин, прибавляя газу. — Не боишься ехать так быстро? — смеясь спросил мужчина, и выудил аппарат. — А смысл? Жизнь — вредная штука, от нее все умирают. — Жаль только, что в рай надо ехать на катафалке, — Мирон направлял камеру то на звездное небо, то на парня за рулем. Тот строил ему смешные физиономии, иногда отворачиваясь от дороги. Его рука перестала касаться ноги мужчины, уверенно переместившись на промежность. Федоров сделал глубокий глоток коньяка и застонал в слух, так развратно, как он только мог. У него не было секса больше месяца. Последний раз Хинтер брал его по пьяни на кухне старой квартиры, больно царапая кожу. А потом была только редкая дрочка в душе. Член с интересом отозвался на касания нового партнера, откровенно упираясь в теплую ладонь через брюки.

♤♡♤

Федорова легко втолкнули в просторную прихожую дорогой квартиры, но долго стоять в одиночестве ему не пришлось. Стоило двери захлопнуться, как крепкие руки подхватили мужчину и понесли в спальню. По дороге Мирон яростно вылизывал чужой рот и цеплялся пальцами за плечи. Ему охотно отвечали. Член старшего терся о теплый живот, принося крышесносное удовольствие. Его кинули на кровать. Слава стащил с себя свитер и уселся на бедра Федорова трясь задом о ствол. Проворные руки парня, спокойно порвали рубашку на крепкой груди и принялись поглаживать соски. Скользкий язык обводил ключицы, а потом резко переместился на ребра, вызвав дрожь. Мирону было хорошо. Он чувствовал, как чужой рот спускается к его ширинке, та звякает и выпускает сладко ноющий член наружу. Пальцы Славы нежно пробегались по венкам и смыкались на головке. Другая рука перебирала яйца, сильно их сжимая и оттягивая, принося извращенное удовольствие обоим. Федоров почувствовал, как влажный язык обвел головку, залезая в уретру. Парень облизывал орган, как леденец, поднимая глаза вверх и сталкиваясь с голубыми. Это заводило сильнее. Нельзя с таким довольным видом сосать член, но Карелин делал это. Рука мужчины зарылась в отросшие волосы и сильно их сжала, резко насаживая на свой член губы. Слава едва слышно простонал. Изо рта потекла слюна, она побежала по изящной шее и крепкому стволу. Головкой Мирон чувствовал ребристое горло, оно сокращалось в рвотном рефлексе, передавая ему чужую дрожь. Чтобы не кончить мужчина отпустил. Откашлявшись и стерев слюну, Слава вынул из тумбочки смазку, окуная в нее два пальца. Он плавно ввел их в себя закусывая красные губы и жмуря глаза. Хотелось большего, поэтому парень долго не тянул. Сделал несколько поступательных движений, распределяя смазку, и тут же вернулся на чужие бедра, начав садиться на член. Мужские руки взяли его за талию, поддерживая и сжимая. Обоим было так хорошо, что оперевшись на крепкую грудь, Слава стал активно скользить на толстом стволе. Глаза в глаза. В них взрывались и развивались новые галактики, тонули черные дыры и горели серые звезды. Совсем, как за окном. Казалось весь мир спит, но он лишь готовится к тому, чтобы переродиться, найти новый смысл. Этим двоим было так хорошо рядом, что темп перешел на животный. И всю ночь из их окон раздавались крики и стоны, скрипы и всхлипы. Их скрывала темная ночь, не давая хитрым взглядам украсть даже толику удовольствия, которое приносило не столько слияние тел, сколько слияние душ, что плавно перетикали друг в друга.

♤♡♤

Мирон стоял на балконе. В его лицо дул свежий ветер, а спину грела теплая грудь Карелина. Перед их глазами росли дома, путаясь улицами и шумя громким людским говором. В руке мужчины была бумажка с аккуратно выведенными буквами:

Ты знаешь, с наступленьем темноты пытаюсь я прикидывать на глаз, отсчитывая горе от версты, пространство, разделяющее нас. И цифры как-то сходятся в слова, откуда приближаются к тебе смятенье, исходящее от А, надежда, исходящая от Б. Два путника, зажав по фонарю, одновременно движутся во тьме, разлуку умножая на зарю, хотя бы и не встретившись в уме.

Мирон разжал пальцы, и листок, подхваченный холодным питерским ветром, полетел куда-то за дома. Двое вернулись в спальню. А с улицы светило совершенно новое, неестественно белое солнце. Его лучи грели сердце и освещали путь, не давали проспать что-то важное и звали за собой. Над городом раскинулось голубое небо, оно стало последним пристанищем чувств двух молодых людей, утопая в пушистых облаках и разливаясь птичьим пением.

Сегодня началась другая, куда более счастливая история. А бетонное небо стало бездонным и синим.