Накануне

И жаль, не удержать на мгновение Оставшуюся ночь перед финальным падением… ©

Слава вываливается из ванной, оставляя мокрые следы на полу, абсолютно наплевав на то, что можно было и вытереться нормально, а не оставлять разводы на дубовом паркете. По дороге в спальню он невольно застывает перед окном. Элитный пентхаус — блядский город переливается яркими огнями и неоновыми рекламами, будто цифровая открытка. Весь верхний уровень Горгорода расстилается перед ним, словно на ладони, и Слава немного залипает на пульсирующей синим трассе, по которой блестящие кары стремительно пролетают мимо высоток. Это не тот вид, к которому он привык, но вместо восхищения он чувствует только холод внутри — всего лишь еще одно очевидное напоминание о том, кто он есть и откуда пришел. Они никогда прежде не встречались здесь — слишком высоко для Гнойного, слишком высоко для всего, чем они занимались. Где-то внутри ему немного любопытно, почему именно сейчас. Неужели Оксимирон догадывается, может быть, даже знает, что завтра перевернет все. И что он чувствует, если знает? Потому что сам Слава не чувствует практически ничего, кроме желания нажать на паузу и растянуть эту ночь в бесконечное мгновение. Он не хочет думать о будущем, никогда не хотел, хотя теперь бежать уже действительно некуда — все ставки сделаны, решения приняты, и остается только ждать неизбежной развязки. Слава отворачивается от мерцающих огней и останавливается на пороге спальни. Мягкий свет ночника освещает смятые простыни, расслабленно свисающую с края руку и голую спину с торчащими лопатками. В голове пролетают одна за одной идиотские мысли о том, что ему, кажется, удалось затрахать Окси до полусмерти. Потому что сегодня тот отрубился намертво, стоило Славе только откатиться в сторону. Он думает о том, что у Оксимирона на пояснице милый пушок, темнеет старая татуировка на предплечье и потрясающе узкая задница. Он не думает о том, что завтра собирается его уничтожить, потому что в это конкретное мгновение любит его до умопомрачения. Внутри все сжимается от сладкого ужаса, словно он несется вниз с американской горки и понимает, что вовсе не пристегнут. Слава забирается в постель, сбрасывая мокрое полотенце на пол, залезает под покрывало прижимаясь еще влажным после душа телом к горячей спине. Окси недовольно мычит сквозь сон, ежится и поворачивается на бок, невольно утыкаясь носом ему в грудь. Слава обнимает его и, пока никто не видит, дотрагивается губами до бритой макушки — такой дебильный жест, крошка нежности в бочке дерьма, которую они заварили. Оксимирон ерзает и неожиданно требовательно хватает его за член, нежно сжимая пальцы. Слава жмурится и довольно мычит, временно выбрасывая все лишние мысли из головы. В пределах койки все должно оставаться очень просто — у него встает на эти руки, на этот запах, словно по щелчку пальцев. У него никогда, конечно, не было проблем с потенцией, но и такой фиксации на сексе, такого всепоглощающего желания не было тоже. Кровь, видимо, окончательно отливает от башки, и Слава забывает обо всем: о своих целях, о принципах, о том, во что верит. Он сильно сжимает ладони у Оксимирона на талии, резко толкаясь в чужой кулак и наслаждаясь сонным, но уже жадным взглядом голубых глаз, сейчас направленном только на него одного. Слава шумно выдыхает сквозь зубы и резко перехватывает ладонь Окси, утыкая того лицом в подушки и тут же наваливаясь сверху. Оксимирон пыхтит, пытается сдвинуться, и у Славы встает еще крепче от ощущения власти, от обнаженного тела под собой, от того, что он выше и без труда может удержать Оксимирона на месте. Он с удовольствием кусает заднюю сторону шеи, целует плечо и снова кусает, но уже ближе к лопатке, засасывая кожу и оставляя розовый след. Они возятся, сминая простыни и небрежно сбрасывая одеяло на пол, пока Слава наконец не устраивается уверенно между чужих ног и не дергает Окси за бедра, заставляя приподнять задницу и прогнуться в пояснице. Охуенная позиция при их разнице в росте. Он трахает его, жестко вцепившись пальцами в бедра и беспощадно вбивая в матрас. Оксимирон задыхается под его весом и толчками, стонет, пытается приподняться на локте, но почти сразу сдается и пытается хотя бы просунуть ладонь себе под живот, чтобы подрочить. Слава успевает перехватить его и заводит руку за спину, прижимая к пояснице. Оксимирон весь изгибается, болезненно шипит сквозь зубы, но при этом все равно продолжает подаваться на толчки, эгоистично пытаясь все-таки вырвать собственный оргазм. Они ебутся так, словно гонятся за временем, которого уже не вернуть. Слава чувствует, что весь взмок, и что ладони начинают скользить по чужим влажным бедрам, но даже не думает о том, чтобы замедлиться и дать им передышку. В конце концов, этой ночью они действительно пытаются вырвать у времени кусок пожирнее, кусок, который не положен ни одному из них. Слава сам обхватывает чужой горячий член ладонью. Оксимирон мычит, и он ласково сжимает пальцы — его буквально коротит от этого чувственного ощущения тонкой и немного скользкой кожи под пальцами. Слава дрочит ему, чувствуя даже легкую дрожь, скольжение крайней плоти и судорожный выдох, когда он настойчиво трет большим пальцем чувствительное местечко под напряженной головкой. Окси забрызгивает ему ладонь, и Слава буквально за пару минут догоняется следом, быстро вбиваясь в судорожно сжимающееся под ним тело. Какое-то время они валяются молча, плотно прижавшись друг к другу. Пот и сперма остывают на коже, но, кажется, их обоих это не особенно волнует. Хочется сделать какую-нибудь глупость, прижаться еще ближе, вплавиться в чужую кожу, поцеловать беззащитную ямку на бритом затылке и прошептать на ухо обещания, которые он никогда не сможет сдержать. Слава стискивает зубы до боли и немного отстраняется, все-таки не удержавшись и ласково скользнув кончиками пальцев по чужому боку. Наступившая тишина, только что наполненная стонами и движением их тел, кажется оглушительной. Сердце суматошно бьется где-то в самом горле, и Слава тяжело садится на постели, бросая взгляд на подсвеченные голубоватым светом часы на стене. Ему нужно уходить: его время, их время уже закончилось. Оксимирон так и лежит на животе, отвернувшись лицом в другую сторону. Слава уверен, что он не спит, скорее, пялится напряженным взглядом куда-то в пустоту. Ему бы хотелось все исправить, ему бы так хотелось, чтобы они не были теми, кто они есть, но это невозможно. Где-нибудь в другой вселенной, при других обстоятельствах, быть может, они бы могли быть одной из тех омерзительно счастливых пар, которых все ненавидят. Они подходили друг другу, как идеальные кусочки пазла, но не в этой жизни. Слава помнит, кто он, знает, во что верит. И ни один из них не может предать себя ради идеалов другого, потому что, наверное, это сразу уничтожит в них то, что делает их такими особенными, такими подходящими друг другу. Нет смысла снова травить себя изнутри мыслями о том, что не случится. Слава выползает из кровати, утирается салфетками, стоящими у изголовья, и начинает медленно собираться, почему-то не включая свет и мыкаясь в полумраке, расцвеченном только неоновой подсветкой из окна. Оксимирон продолжает валяться в постели, но Слава кожей чувствует взгляд, следящий за каждым его движением, словно запоминающий его перед прощанием навсегда. Слава завязывает шнурки на кроссовках, надевает ветровку с глубоким капюшоном, хлопая себя по карманам и проверяя, что все вещи на месте, он уже берется за шарф, чтобы спрятать большую часть лица на всякий случай, когда Окси садится в постели. Его силуэт кажется фигуркой вырезанной из черного картона на фоне окна, за которым светится город. — Слав… Слава замирает, настороженно вскидывая взгляд. В полумраке ему толком не удается разглядеть выражение чужого лица, но это неожиданно мягкое и тихое «слав» заставляет его желудок сделать сальто. — Да, Миро? — Подойди. Слава медленно подходит обратно к постели, невольно стискивая похолодевшие пальцы на сложенном ноже в кармане. Конечно, он не думает, что Оксимирон собирается достать из-под кровати пистолет и пристрелить его нахер, но какой-то нехороший холодок все равно проскальзывает вдоль позвоночника. Если бы у него была шерсть, то она бы точно встала дыбом. Мирон протягивает руку, и Слава тяжело опирается на постель, склоняясь к нему совсем близко. Чужая ладонь сбрасывает уже натянутый капюшон ветровки и ласково зарывается в волосы на затылке, притягивая еще ниже. Буквально за мгновение до поцелуя Слава испуганно вздыхает, ему кажется, что ладонь Окси дергается куда-то в сторону подушки, но вместо этого тот обхватывает его за шею и действительно целует, проскальзывая в рот языком. Они целуются, медленно и сладко изучая рты друг друга, нежно дотрагиваясь до скул. Поцелуй заканчивается, и Слава отстраняется, ощущая себя немного очумевшим и, кажется, все-таки влюбленным до боли в этого монстра, в человека, которого должен ненавидеть сильнее всего. — Теперь можешь идти. Он так и делает: уходит, стараясь не оглядываться на разворошенную постель, на ослепляющий вид из окна и на человека, которого, скорее всего, больше никогда не увидит живым. Входная дверь с тихим звуком закрывается на магнитный замок, и Мирон тяжело валится на постель, пялясь в потолок. Через несколько секунд он тянется под подушку и вытаскивает тускло поблескивающий металлом пистолет, бесцельно проверяет полный патронов магазин, и стискивает пальцы на рукояти до побелевших костяшек и боли в суставах. Губы все еще предательски горят от ядовитой горечи их последнего поцелуя. Ебал он в рот эту любовь.