Янтарный закат в Балтийском море

- Сынгван! У него слегка кружится голова, но это приятное головокружение. Его обнимает огромное количество рук. На безыменном пальце одной из них изящное бриллиантовое колечко, переливающееся удивительно чистым светом, что наверняка вызывает у обладательницы трогательную улыбку всякий раз, когда она смотрит на него. Еще бы, она ведь скоро выйдет замуж. У другой, более крепкой руки, сбитые костяшки, оно и не удивительно, если так сильно бить по чужим костям, можно запросто заработать перелом. Была и рука с изящными тонкими пальцами, ухоженными ногтями. И эта рука вполне могла бы сойти за женскую, но нет, Сынгван слишком хорошо знает ее обладателя. Обычно тихий и спокойный, воспитанный, элегантный, но не лишенный природной хитрости и изворотливости. Он никогда не попадает в неприятности, даже в те моменты, когда уже находится по уши в них. Хон Джису. Смуглые руки с ногтями, выкрашенными в вишневый лак. Эти руки обнимают всегда только крепко. Они, конечно же, женские, но в них таится по истине мужская сила. Властные руки человека, который всегда может постоять за себя, может постоять за других. Длинные руки цвета янтаря, принадлежащие очень высокому парню. У этих рук не очень аккуратная хватка, угловатая и даже неосознанно грубая, небрежная. Рука этого вечного неуклюжего шутника, роняющего все, что находит в радиусе двух метров, при рукопожатии всегда широко раскрывается. В них физическая сила. Ким Мингю. Руки, покрытые веснушками, тощие, немного сероватые, дрожащие, холодные и часто потные. Их хозяин часто нервничает и поправляет очки средним и безымянным пальцами. Торчат неаккуратно обгрызенные заусенцы, короткие не подпиленные ногти, кое-где подстриженные безжалостно под корень. Рыжие короткие волоски по всем телу, заметные лишь при солнечном освещении. Руки, на запястьях которых резиновые браслетики, где на обороте вечные напоминания и шпаргалки. Очень быстрые руки, которые никогда не поднимали ничего тяжелого, мягкие и очень шустрые со средней длиной пальцами. Руки хитрой особы, которая вполне могла бы понаделать кучу дел из мести. Мстительная натура, завистливая, но искренне тающая от одной только похвалы в свой адрес. Возможно, если бы ее хвалили чаще, не было бы так много отомщенных среди ее знакомых. Еще одни женские руки, но шелушащиеся и перепачканные в синей пасте. Руки, заполняющие нескончаемые документы на пару с Сынгваном. Все-таки тяжело быть старостой курса. - Гванни... моя Булочка... Так много рук, а нужных среди них нет. Нет правой руки, где серебром окольцованы безымянный палец и мизинец. При чем то, что появилось первым и носилось долгое время было подарено самим Сынгваном. Но как было приобретено второе он не знает. И очень часто мысли об этом его разрушают. Бу не знает, есть в этом какая-то смысловая основа - в ношении колец на определенных пальцах. В случае с хозяином этих вещей это может быть что угодно, как и вычитанная откуда-то философия, так и выдуманная самим. Более того, в этом может и не быть совершенно никакого смысла. Эти руки могут быть как сильными, так и самыми слабыми на свете. Из них могут выпадать различные предметы, но так же эти руки бывают чертовски ловкими. Сынгван хочет держать их в своих, чтобы всегда была возможность гладить большим пальцем костяшки. Чтобы было можно поцеловать каждую фалангу каждого пальца каждой руки. Чтобы можно было целовать расстояние между ними, а потом целовать каждую линию на ладони. Чтобы в тепло целовать нежную их кожу, а в холод слегка шершавую, обветренную. Чтобы не забыть каждую синеватую венку, идущую вверх, тянущуюся к остальным, где в одном месте они пересекаются и становятся ручьем, а после растворяются в светло-медовой коже. По которой хочется беспрерывно водить губами, подушечками пальцев, чтобы навсегда запомнить ее каждой клеточкой своего тела, чтобы отзываться на каждое касание, чтобы узнавать не глядя. Сынгван хочет поцеловать адамово яблоко, после того, как проглотив слюну то поднимется вверх и снова опустится. Поцеловать линию широкой челюсти, оставить свой невесомый след на четко выделенных скулах. Ох, какие же у него мужественные черты лица, но при этом чувственные губы, особенно нижняя, длинные ресницы и глаза... глаза, точный цвет которых не определить. Они могут быть как неосязаемое пространство в безлунной ночи. По ним нельзя ничего понять, когда смотришь в них, теряется время, тело теряет способность осязать. Но когда эти глаза золотисто-карие, когда они - сверкающий на солнце янтарь, бесценное сокровище Сынгвана, который, подобно сошедшему с ума от любви к своему драгоценному камню одинокому пирату, судорожно раз за разом меняет место тайника... но в реальности Бу не спрятать... ему не спрятать его. Нельзя спрятать от других людей живого человека. Так почему среди этих рук нет его рук? Почему среди этих улыбок и лиц него его лица и улыбки? Сынгван выигрывает во многих конкурсах, но в любви к Чхве Хансолю он проиграл. Рядом со стопкой его грамот и благодарственных писем должны валяться золотые медали, на которых будет выгравировано слово "лузер". Медали - все те разы, когда он пытался добиться сердца Соля и не добился. Это все те разы, когда Хансоль оставил его, уехав или уйдя непонятно куда и непонятно с кем. Это даже те короткие мгновения, когда Сынгван становился Гванни, а Солли целовал его, касался, и обнимал. Это тоже проигрыш. В лице Чхве Хансоля самый главный провал Бу Сынгвана. Даже когда этот самый провал переплетает их пальцы между собой. - Сынгван! У него голова кружится от выпитого, хотя пил он не так много. Просто на голодный желудок. Ребята устроили для него такой огромный праздник. Ведь у Сынгвана сегодня День рождения, и он получил такое огромное количество подарков, что даже не успел просмотреть каждый. Его щеки уже исцелованы губами однокурсниц и однокурсников, его заобнимали до того, что теперь предплечья болезненно ноют. Он успел покататься на руках всех присутствующих здесь. На него вылили шесть бутылок шампанского, обрызгали хлопушками и надели праздничный колпачок. Здесь все, кому он нравится, все, кто его любят. Здесь так много молодых людей. Это такой огромный коттедж, снятый на трое суток только для того, чтобы устроить ему потрясающий праздник. Голова кружится, а в кружении и среди посторонних криков и шумов музыкальных битов он снова слышит: - Булочка Его отпускают. Сынгван открывает глаза и улыбается им, улыбается во весь рот. Он любит их всех. Рыжего скандинава, харизматичную афроамериканку, старосту Ли, без пяти минут замужнюю Цзы, задиру Пака, Мингю и Джису. Да и вообще каждого, кто решил прийти и поздравить его, он буквально каждые полчаса встречает новое лицо. Но... Здесь нет того, кто бы в шутку или ласково мог назвать его Булочкой. Пьяно, хрипло, приглушенно, на улыбке, с сожалением в голосе, на ухо, глядя в глаза, шепотом(от одного только воспоминания шепота Хансоля и того, как дыхание касается кожи, Гван покрывается мурашками), на выдохе, качая головой, со скрытым желанием, закрывая глаза, умоляя, восхищаясь, прося прощение, вместо "я люблю тебя", со смешком, просто окликая, оттягивая первый слог, насмехаясь над глупостью Гвана(будто сам умнее), с неприкрытым раздражением, чтобы отвязаться, вымучено, скучающе, предавая, глядя в переносицу, гладя по волосам, перед поцелуем, чтобы не говорить "я ухожу". Его шатает. Никакой опоры. Все улюлюкают, хлопают в ладоши и всюду конфетти, голоса, поздравления. Он шагает, картинка отстает от звука или это звук идет слишком вперед. Сынгван думает только о том, как хочет упасть и оказаться пойманным руками Хансоля в тот момент, когда он чертовски ловкий. Но на деле если он сейчас упадет, то Солли даже нет здесь. В этом весь Солли. И тогда Бу разобьется. Он и так разбит, так почему бы не разбиться прямо с этой огромной лестницы? Гван смотрит вниз, там темно, всюду только эти мигающие огоньки. Синие, красные, желтые, зеленые, оранжевые. Он заносит ногу над ступенькой, осознавая, что не понимает какая из двух ног его. Руки придерживаются за перила, но ладошки потные и скользкие. Он может упасть и покалечиться. Его лицо станет неузнаваемым, он вывернет себе руки в обратные стороны. Возможно, не сможет одеваться, есть, справлять нужду, передвигаться без помощи других. Станет для кого-то обузой. Если бы этим кем-то, присматривающим за ним двадцать четыре на семь был Хансоль! Но даже если бы это действительно был он, то... Хансоль не из тех, кто сидел бы на одном месте. Он бы не посвятил свою жизнь Сынгвану, не приходил бы к нему чаще, чем два раза в неделю. И говорил "я тебя люблю" все более не убедительно с каждым разом. Если Сынгван перестанет быть самостоятельным, перестанет вести себя так, словно его ничего не заботит, в его голове нет серьезных мыслей, будто он ничего не знает о разбитом сердце, то от него наверняка отвернутся абсолютно все. А так, до тех пор, пока он всех веселит, знает о том, как поживает чья-то больная собака, чью тетушку по материнской линии положили в реанимацию, у кого какой любимый цвет, и что на самом деле Джису целовался с Джонханом, до тех самых пор... он нужен. Сынгван не сможет жить, если перестанет представлять в своем лице полезность людям, если его перестанут любить. На Сынгвана накатывает волна необъяснимой безысходной печали. Он до сих пор не может понять какая из двух ног, дрожащих в воздухе его. Голова кружится уже не от легкости и счастья, а от страха и нервов. Это головокружение приводит за собой тошноту и горечь во рту. Ни одной светлой мысли. Музыка звучит в каждом уголке дома, всем весело, но Бу Сынгван собирается впервые в жизни испортить всем настроение. Потому что он делаешь первый шаг в невесомость, отпуская мокрые руки, предаваясь падению. Его ловят. Его ловят в эту минуту чертовски ловкие руки. Сынгвана окутывает самый любимый запах. Запах кожи и волос Хансоля. На нем холодная расстегнутая дутая куртка. Абсолютно глупая вещь. В этом весь Солли. От его рук исходит прохлада, он только с улицы. Он поймал Гвана под мышки и теперь крепко держит, его нос касается щеки Бу. - Глупышка еле стоит на ногах, - говорит он у самого уха. Но, наверняка, Хансоль и сам не совсем трезв. - Если ты плохо стоишь на ногах, то должен был попросить кого-то помочь тебе спуститься по лестнице. Ты хотел сходить в туалет? - Сынгван и трезвый никогда не знал, что отвечать Хансолю. Он млел всегда, когда слышал его голос. Боялся подать его неверно, некрасиво, неуместно. Он больше всего боялся не угадать то, что от него хотел Хансоль, боялся не попасть под настроение. Поэтому не мог говорить много, долго, а главное - связно. В разговорах с Хансолем он становился, бывало, заикой. Односложные и короткие предложения - это все, чем он мог вооружиться перед Солли. - Нет, я хотел упасть, - глупит Сынгван. Он пьян, поэтому его язык становится более развязным, а мозг обдумывает то, что сказать не так тщательно. Хансоль смеется, обнажая зубы и влюбляя своей улыбкой еще крепче. - Зачем, Булочка? - Покончить с собой, - тогда Хансоль смеется более громко, утыкаясь носом в шею Гвана. И щеки Бу, без того красные, краснеют еще гуще. Он жмется к Солю. Если что, он сможет это оправдать своим нетрезвым состоянием. - Правда? А почему ты хотел покончить с собой? Встань нормально, Булочка, вот так, - Гван встает на ноги, а в голосе любимого Солли слышит все такую же безобидную усмешку. Почему от него так сильно пахнет хвоей? Сынгван хочет спрятаться с лицом в сером свитере Хансоля и никогда не выходить оттуда. - Из-за тебя, - Хансоль смеется в голос. - Но я же здесь, Булочка? Я пришел, чтобы поздравить тебя с Днем рождения. - Тебя не было неделю, ты ничего не сказал мне, - заплетающимся языком выкруживает Гван, чувствуя, что уже не злится на своего Солли. Он и с самого начала не злился на него. - Но я пришел теперь. Подаришь мне один танец? - Сынгван мямлит что-то невнятное. Хансоль помогает ему подняться на одну ступеньку вверх и обхватывает руками его неуклюжее и качающееся тело, устраивая его подбородок на своем плече. - С Днем рождения, Булочка, - говорит он на ухо, убаюкивая Гвана. Сынгван повисает на Хансоле, чувствуя, что ему уже не так просто стоять на ногах, что он устал и его так сильно тянет вниз, присесть или прилечь. Его глаза постепенно закрываются, но он все еще слышит. - Я люблю тебя, Булочка, - Соль гладит его по голове, перебирая волосы, это ужасно расслабляет. До такой степени, что Сынгван действительно начинает опускаться на пол. Хансоль хихикает, с интересом опускаясь вслед за ним. - Ты устал? - От тебя, Солли. Я так от тебя устал, - Гван проводит ладошкой по щеке только что наклонившегося к нему Хансолю. - Ну-ну, просто обними меня, - и Сынгван просто обнимает. Ему ужасно хочется спать, а голова все еще кружится так сильно, когда он закрывает глаза. Хансоль скоро уйдет, наутро его уже не будет, а Сынгван останется в неведение, потому что местонахождение младшенького Солли будет неизвестно. Но перед этим он, в порыве пьяной нежности и зачарованности круглыми щечками Гвана, зацелует его спящее личико, не оставив чистого места. Аккуратно перетащит до ближайшего дивана, еще какое-то время погладит его руки, завлекая себя самого одной лишь мыслью о том, как же сильно он влюблен в Булочку. Но не оставит ни номера телефона, ни записки, ничего. Просто буквально через полчаса уйдет так, словно его и не было, словно он приснился. Возможно, он действительно просто приснился Сынгвану. Инстинкт самосохранения в облике Хансоля отвел Булочку подальше от опасной высоты, довел до дивана и посоветовал ему спать. Это больше походило на правду нежели то, что Хансоль действительно пришел на его День рождения и дал немножечко своей любви. - Эй, Сынгван!