La morte della gente del Sole

С тихим шелестом осыпаются на землю первые белоснежные хлопья, беззаботно поют какие-то птицы. За углом мальчишка-оборванец, что ещё с утра едва-едва держался на ногах, теперь резво кувыркается в воздухе, собирая с прохожих гроши, что спасут его короткую, никому не нужную жизнь. На другой стороне улицы, аккурат напротив бездомного, стоит палатка с карамельной кукурузой. Вокруг старых, потрепанных временем тканевых стенок на тонких, кое-где замотанных изолентой стальных прутах, нарезают круги беззаботные дети. Их родители, неотрывно следя за ними своими внимательными, хищными глазами, спокойно стоят в очереди за желанным лакомством. Громкий хлопок — с деревьев, истошно крича, сорвались в небо птицы, Дети застыли на мгновение и бросились врассыпную. Ещё хлопок — залаяли, завыли, заскулили, прячась, собаки. По узким улочкам старого, богами забытого города, удирают уже взрослые. Третий хлопок. Тишина. На месте остался только мальчик-оборванец и пожилой мужчина, продающий кукурузу. Мальчишка присел на бордюр, сжался в комок, закрыл уши руками и принялся ждать. Одна секунда. Две. Три. Продавец, не издав ни единого звука, падает замертво, а уличный житель облегчённо выдыхает. Он медленно-медленно поднимается с холодных, кое-где покрытых ещё теплым снегом, камней. Сгорбившись, будто не имея сил поднять голову и расправить плечи, он бредет вниз по улице, изредка кидая короткие, косые взгляды на небольшие зазоры между домами. Он все ждёт, когда наконец из-за очередного такого промежутка покажется чёрное дуло пистолета, когда прозвучит заветный хлопок. Когда люди в красном заберут его жизнь. Он так устал, так хочет уйти... Нет! Он не хочет умирать, не хочет. Жизнь его так сложна, так беспощадна, так несправедлива, но... Но, все же, любуясь рано утром на неспешно восходящее величественное Солнце или гуляя поздно вечером по Пивной набережной, в надежде срезать пару кошельков с особенно нетрезвых мужчин и женщин, он любил жизнь. И он хотел жить. Мальчишка выпрямился и, гордо подняв голову, все быстрее и быстрее пошел дальше, вниз, к порту, к докам. Там его никто не сможет достать, там не посмеют убить, там безопасно, там... Ребенок настолько уходит в свои мысли, что не слышит тихого хлопка за спиной. Потом ещё одного, и замирает, когда краем уха улавливает щелчок предохранителя. Третий хлопок оглушает, мальчишка не может поверить в то, что только что произошло. Чрезмерно худое тело начинает заваливаться набок. Он медленно оседает на дорогу, будто тысячелетний храм какому-то богу, что стал неугодным людям. Из простреленного насквозь бедра фонтаном хлещет кровь. Человек в красном зацепил бедренную артерию. Алые ручейки быстро-быстро стекают по выложенной брусчаткой дороге, очерчивая глубиной своего цвета каждый камень. Дитя Солнца с трудом переворачивается на спину. Он чувствует, как последние силы уходят, утекают из него. Он широко раскрывает глаза — последний раз смотрит на Звезду. Смотрит в упор, не отводит взгляд даже когда ему кажется, что он вот-вот ослепнет. И умирает. Человек в красном подходит к бездыханному телу, склоняется над ним и усмехается. Ещё один из этой мерзкой, дурно пахнущей расы устранен. Убит. Теперь осталось лишь подождать, пока Дневное Светило, их главное божество, их мать и их дочь, пока оно не испепелит его труп. И потом... Потом можно возвращаться в штаб, ведь на его территории этот юнец был последним.

* * *

Восьмое января этого проклятого года. Время давно уже перевалило заполночь, на темно-синем, почти черном небе мертвенно-бледным светом сияет Азара. Никогда больше Солнцу не сменить темную звезду на небосводе, никогда дню больше не сменить ночи. Глухая тишина давит на барабанные перепонки, заполняет сознание, заставляет выть от тоски и, скрючившись от сжимающего внутренности страха, кататься в немом отчаянии по грязному, холодному тротуару. Народ Солнца истреблён окончательно. Светлой эпохе этого мира пришел конец.