Лисёныш

Айзек не понимает, как, имея внутри тьму, можно оставаться солнцем. Его самого постоянно терзают кошмары, вытаскивая раз за разом страхи на поверхность оттуда, куда Лейхи так тщательно и тщетно пытается их упихать, а ведь его лишь слегка краем зацепило, в нем-то ничего лишнего не сидело, только волк, а он свой, родной уже. Стилински же пережил ногицунэ, тысячелетнего демона хаоса, и ничего, ходит, светит. Реально ведь светит, хотя Лейхи точно знает, что ничего бесследно не прошло, что точно так же кошмары и мрак где-то под ребрами. Это предсказуемо усиливается в темноте и стремится наружу. Он знает, слышит сдавленные крики по ночам, жуткий, зовущий шепот, видит отблески адского огня в случайно пойманном взгляде... И нет, он не сталкер, просто... ладно, может быть, чуть-чуть. Волк раз за разом приводит к логову безумного лиса — хвосты отвалились, ага, но что-то лисье осталось; и Айзек идет, сам толком не понимая, зачем. Или понимает, но не признается. Лейхи подсознательно тянется к теплу, ему не хватает своего, а Стайлз хлещет через край, даже после всего, что с ним было. И ведь не притворяется. Солнечный лис. Лисеныш. Как такое возможно?.. — Что с тобой не так? — Айзеку хочется вцепиться в глотку Стилински, вонзить клыки в нежную кожу прямо над кадыком. — Ты милый, Лейхи! — заявляет в ответ наглая (не)рыжая морда и ухитряется потрепать по кудрям, наплевав на разницу в росте и все остальное. Айзек, кажется, выпадает, заторможенно моргая. А потом начинает рычать, скаля клыки и сверкая глазами. Наивный. У Стилински инстинкт самосохранения уже давно отвалился где-то. За ненадобностью. И если Лейхи что-то подобное раньше подозревал, то сейчас убеждается окончательно — в карамельных глазах плещется удовлетворение вперемешку с восторгом. Стайлзу нравится. — Айзек! — одергивает его МакКолл, но Лейхи на него не реагирует, не в силах отвести янтарного взгляда от усмехающихся глаз напротив. Теплый виски, кстати, та еще дрянь, когда дело не касается глаз Стилински. Айзек бесится, но сделать ничего не может — Стилински его не боится. Да и если уж быть откровенным — куда там Лейхи до всех тех «чудесных» зверушек, с которыми они уже имели дело. А если быть честным еще и с собой — Лейхи этого не хочет. Запах страха от гиперактивной заразы — неминуемый предвестник пиздеца, которым стопудово накроет всех в радиусе хрен знает скольких миль. Стайлз его не боится от слова «совсем», и это почему-то греет. И собственная тьма под ребрами как-то реже, что ли. — Милый пушистик! — бормочет себе под нос Стилински и как бы невзначай проводит пальцами по рукаву свитера Айзека. Лейхи не вздрагивает только каким-то чудом и пока таращится, пытаясь собраться из осадка, в который опять выпал, осознает, что на него умиляются. Как на щенка или котенка. Желание вцепиться в глотку нахальному пи... лисенышу становится почти неконтролируемым. — Я тебя укушу! — рычит Айзек. Стайлз солнечно смеется. Весело ему. Ночью на улице светлее, чем в комнате. Половинка луны не зовет, не манит, но Айзек выбирается через окно и бродит, купаясь в лунно-звездном свете. Ночи зябкие. А у Стилински опять окно нараспашку. Волчонок кутается в безразмерную толстовку поверх джемпера и чутко прислушивается — тишины нет и в помине, дыхание рваное, тяжелое, сердце колотится, словно хочет вырваться и убежать, и страх, горько-паленый, вязкий. Но Стилински там точно один, значит, опять накрыло. Забраться в окно не выходит, тот, видимо, все-таки установил «противоблохастую» защиту. Лейхи скребет по стеклу когтями, но неловко оступается и валится обратно на газон, прямо со второго этажа, припечатывая пятую точку о землю. И начинает обиженно выть. Минут через пять из окна вылетает что-то темное под недовольное хриплое ворчание о том, как же некоторых задрали всякие ночные представители флоры и фауны — Айзек подозревает, что его сейчас как раз к флоре и причисляют — местных лесов, и на оборотня падает корзина с грязным бельем. Нет, Лейхи успевает увернуться, но отставшая от своих товарищей футболка мягко планирует ему на голову, пока Айзек хрюкает, вцепившись зубами в рукав толстовки. Стайлз высовывается в окно, сонно оглядывая устроенный бардак, широко зевает и скрывается в комнате, пробормотав «утром уберу». Вот вездесущей соседке Стилински будет счастье. Отсмеявшись, Лейхи прислушивается снова, но теперь наверху спокойно, кошмар отступил. Вопросы типа «что я делаю?» и «какого хрена происходит?» оборотень стойко игнорирует, быстро собирает содержимое обратно в корзину, а ее саму торжественно водружает в центр крыльца. И из вредности крадет носок из единственной полноценной пары, почему-то чистой, кстати. Утром шериф задерживается на минуту, рассматривая инсталяцию с корзиной, вздыхает и несет ее домой. — Ты мне ничего не хочешь рассказать, ребенок? — спрашивает он больше для порядка, не особо ожидая какого-то ответа. Стайлз смотрит честно-честно и разводит руками. Кто бы сомневался. «Это не может так продолжаться», — думает Айзек. Он залипает. Залипает на медовые искры в карих глазах, на руки, на созвездия темных пятнышек, на скулы... а по мочке уха бы языком провести... одергивает себя, злится, снова залипает и снова злится, а вечером лезет в окно к Стилински. Тот пускает, щедро одаривая еще одной лучистой ухмылкой, и выглядит слегка удивленным, но волчонок чует нотку предвкушения, хотя и не понимает, чего от него ждут. И когда уже глубокой ночью Лейхи утрамбовывается под бок Стилински, пресекая возмущение коротким утробным рыком, Стайлз уже не удивляется, впрочем, разочарованием от него тоже не пахнет. На очередную подколку Айзек таки его кусает. А потом еще раз, для закрепления. И еще. Потому что понравилось. Обоим.