Так скорбят волки

Для графини травили волка. Его поступь была легка… Полированная двустволка — Как восторженная строка. Он был вольный и одинокий. На виду или на слуху. Стрекотали про смерть сороки Беспардонную чепуху. Упоенно рычала свора, Егеря поднимали плеть — Все искали, где тот, который Призван выйти и умереть? Нет, любимая… Даже в мыслях Я не буду ничей холоп. Я уже не подам под выстрел Свой упрямый звериный лоб. И моя негустая шкура Не украсит ничей камин. Пуля — дура? Конечно, дура… Только в поле и я — один. Все бело, и борзые стелют Над равниной беззвучный бег. Эх, дожить бы хоть до апреля — Поглядеть, как растает снег, Как по небу скользят беспечно Облака до краев земли. И влюбиться в тебя навечно, За секунду до крика: «Пли!» Андрей Белянин

Снежно. И тихо. Так тихо, что слышно, как на землю опускаются снежинки, как они тают от соприкосновения с кончиком носа Ричарда. Дыхание вырывается изо рта маленькими рваными, нервными облачками. Страшно. Глаза в глаза, желтые — в синие. Огромное животное замерло, тяжело дыша и вздымая грудь. Шерсть источала жар, от которого дрожал морозный воздух. Мощные лапы подпирали землю, а голова была наклонена к земле. Он не рычал, только смотрел. Прямо в глаза. Только теперь уже в черные — глаза двустволки. Волчьи губы приоткрылись и розовый язык облизал мокрый нос. Ричард всхлипнул, поправляя шапку, когда сверкнули клыки. Господи, как же страшно. Рядом с этим волком он казался совсем маленьким. Хотя, казалось бы, именно у него в руках оружие и он может решить исход этой встречи. Волк утробно зарычал и Ричард проклял тут секунду, когда согласился идти на эту охоту!

***

— Ричард! — паренек, совсем ребенок, поднял глаза на главного егеря. — Ты готов? Ричард замотал головой, а потом сразу начал кивать. — Готов. Егерь, его звали Генри, улыбнулся и поправил усы. — Волнуешься, а? Графиня возлагает на нас большие надежды. Она хочет пошить волчий ковер для спальни. Ричард натянул рукавицы и проверил, заряжено ли ружье. Заряжено. И запаска прямо в кармане куртки: теплой. Матушка шила. Ричард повязал заячью шапку с черными пятнами и нервно вздохнул. — А вы помните, как первый раз на такого зверя шли? — Помню. Только то не волк был. Гнали кабана от самого леса. Крепкий попался, собака. Пока в угол не загнали — все бежал. Трех наших собак положил, двух ребят ранил, у меня до сих пор шрам на ноге. Зато какое потом было мясо. — А вы тогда у графини служили? Егерь расхохотался. — Да мне и у графини служить! Мне повезло, что вообще сюда попал. Да и тебе, впрочем. Если бы тебя не посоветовал наш повар, то куковать бы тебе у него на побегушках еще долгое время. А так — похвалил, что ты стреляешь чуть было не с пеленок и дичь постоянно хорошую таскаешь на кухню. Кто стрелять научил, пострел? — Папа научил. Только я всегда на птиц ходил. Один раз оленя подстрелил. Но на кабанов… и волков не ходил. — Не волнуйся, быстро поймешь. — Генри стукнул крупной ладонью по сгорбленной спине. — Ты, главное, не отставай. И старайся собак держаться: уж они у нас не трусливые, не бросят. А как зверя найдешь — стреляй, не думая. Пли! И все. Но главное не отставай, а то мало ли. А так — на учениях ты хорошо себя проявил, боец. Тебя хоть сейчас одного в лес отправляй. — егерь рассмеялся, но, увидев испуганные глазищи, сделался серьезным. — Главное, в глаза им не смотри. Гипнотизируют.

***

— Не жмурь глаз, Ричард. — голос отца шелестел прямо на ухо. — Держи ружье уверенно. И всегда смотри двумя глазами, иначе скосишь. Колено уже ныло от долгого упора в землю, грязь просочилась сквозь холщовые штаны, так что было еще и мокро. Ричард чувствовал, как начали дрожать от напряжения локти, но глаз не закрывал. — Спокойней, Ричи. Нацелься на утку, давай. Смотри в прицел. Ричард тяжело сглотнул и повел ствол. Птица была прямо на ладони, казалось, можно руку протянуть. Спокойно плавала себе в озере, временами ныряя за водорослями. Вот встрепенулась, помахала крыльями. Ричард проговаривал про себя каждое ее действие и почувствовал, как струйка пота побежала по его позвоночнику. — Готовься. — рука отца легла на плечо и чуть сжала. Ричард напрягся и постарался сделать свое зрение еще острее. Птица еще раз нырнула, расправила крылья и… — Стреляй! Стреляй, Ричард! Приклад ударил в плечо и Ричард увидел, как едва взлетевшая утка упала вниз. — Отлично. Отлично, сынок. Пойдем.

***

Повар осматривал птицу с видом важного гуся. Ричард вместе с матушкой держали небольшой дворик: гусь да гусыня, девять кур, петух, один хряк, кошка и пес. Ричард сжимал плечи и шмыгал носом, пока повар кряхтел и чесал свое толстое пузо. Мальчик считал, что добыча сегодня более чем добротная: три утки, четыре куропатки и двадцать яиц. Яйца, кстати, собственные, от их кур — мама собирала. — Кхех. — наконец крякнул повар, подводя итоги. — Десять монет. — Десять? — возмутился отец. — Да ты никак зрение потерял. Добыча хороша, тут двадцать пять, не меньше. — Десять монет. — повторил повар. — Иначе иди Гнилой Пэтти сбывай свою дичь. Все знали Гнилую Пэтти — она держала мясную лавку, но мясо там было отнюдь не первой свежести, так, что даже собаки периодически отказывались его есть. — Да ты чего! Мясо свежее, сегодня только подстрелили. Какая Гнилая Пэтти? — Кх-кх. — повар как-то так странно подпрыгнул, от чего его пузо покачнулось. — Пятнадцать. Пятнадцать монет. И не больше. — Да ну как же? — отец схватил верхнюю утку за ноги и потряс ею перед носом толстяка. — Я тебе уже скоро три года как дичь таскаю, а ты предлагаешь мне пятнадцать монет?! Повар дернул усами, разгладил их, снова прокашлялся и взглянул на Ричарда. — А малой твой — стреляет? — Стреляет. — отец все еще держал утку в руке, но на Ричарда посмотрел. — И как, хорошо стреляет? — Все это он подстрелил. — рукой с уткой отец окинул тележку с дичью. — И давно? — Как впервые на ноги встал. Он у меня мужчиной растет. Повар потер ладонью подбородок и сказал: — Предложение у меня к тебе есть.

***

Один из егерей, его звали Петро, сказал: — Тебе повезло, малой, что тебя сюда взяли. Мы давно уже себе охотника искали, а то, сам понимаешь, на охоту ходить малым составом не дело. Да еще и на охоту для самой графини. Ричард сидел на сене, гнедая лошадь носом толкала его в плечо, то ли отгоняя, то ли ласкаясь. На всякий случай Ричард потрепал ее по щеке. Петро полировал свое ружье, глядя на Ричарда, и усмехался. — Так это что же, ты всю ту птицу приносил? Ричард кивнул. — Хорош. — поощрительно закивал Петро. — Понимаешь, обычно на стол к графине уходит только самое лучшее и жирное. А то, что приносят разные охотники очень тщательно осматривается и обыкновенно большая половина уходила прислуге и собакам. А твою птицу всегда только графиня получала. Видимо, смышленый ты. Ричард растер по коленям засохшую грязь, что осталась от последней охоты с отцом и разозлился. Значит, самое лучшее? А как же всего пятнадцать монет! — Я, честно, удивился, когда Генри тебя привел. Ну совсем же ребенок, какой охотник! Да еще и в егеря графини! — Петро размял толстую шею. — Но посмотрел, как ты стреляешь и понял — недурен. А как узнал, что ту птицу ты приносил, так вообще подумал, что ты не иначе как наш подарок с самых небес. Ричард поднял глаза на Петро тяжело вздохнул. Петро поднялся на ноги, осматривая ружье со всех сторон. — - Неразговорчивый ты какой-то. Немой что ли? Как тебя звать? — Ричард. И я не немой. — Ричард, да? Ну добро пожаловать, Ричард. — А вы на стол графине что-нибудь носите? — Мы? Нет, конечно. Мы заведуем крупной дичью. Кабаны там, волки. Один раз даже медведя завалили. Он ей нужен был как подарок для какого-то посла. Иногда выводим ее на охоту ради азарта. Но наша дичь обычно служит для украшений да одежды. — Жестокая она, ваша графиня. — Эй. — Петро нахмурился и подошел к мальчишке. — Ты про графиню такое не говори, понял? Она тебя к себе взяла. И платит неплохо. И, кроме того. — Петро понизил голос. — Тут у всего уши есть, понял? Так что лучше будь тише, Ричард. И вставай, пора тебя натаскивать. Скоро уже надо будет идти на волка.

***

Собаки бежали впереди, разбрасываясь слюной, еще дальше слышалось рычание и вой. Генри с вожаком собачьей своры убежали далеко вперед и кого-то загоняли, собачий визг перемешивался с волчьим. Ричард бежал, на пол локтя впереди него бежал Петро и радостно кричал: — Напали! Напали! На след напали! Уж мы их! С десяток других егерей бежало впереди, подгоняя псов, а Ричард не поспевал. Ему было страшно и ноги бежали совсем непослушно. Его научили, как себя вести: не бояться, не смотреть в глаза и, самое главное, не отставать. А он отстал. И подгоняемые жаждой крови егеря не заметили его отсутствия. Не нужно было соглашаться. Стрелял бы сейчас уток с отцом и носил бы объедки хряку, матушка гладила бы его по голове и Лиззи, его маленькая сестренка, пасла бы кур. Ноги бежали все медленнее, пар вырывался все отрывистей и, наконец, Ричард не выдержал. Охотничья группа становилась все меньше, и он согнулся пополам: в одной руке ружье, вторая в колено, и тщетно старался выровнять дыхание. Ему было холодно. В голове вертелись злые проклятия, не нужно было идти в егеря, лучше бы птицу таскал на кухню. Даже за пятнадцать монет. Ричард не знал, сколько так простоял, но он скорее почувствовал, чем услышал приближение со спины. Резко вскинув ружье, он развернулся, и уткнулся прямо в волчью морду. Страшно. Время замерло. Легкие хлопья снега будто бы появились из ниоткуда и стало тихо-тихо. Ричард никогда не видел таких больших волков. Да он вообще никогда не видел волков! Но этот… этот явно был слишком крупным. Даже Ричард это сознавал. С этого получился бы не только ковер, но и еще что-нибудь добротное. Желтые глаза смотрели в синие глаза мальчишки, волчьи губы слегка оголили черные десна. Уши прижаты. Холка топорщится. Их дворовый пес так себя вел, когда чуял угрозу от чужих собак. Ричард вытер нос рукавицей и вскинул ружье удобней. Пресвятая Дева, спаси мою душу грешную, не дай умереть от волчьего зуба, помоги и дай мне сил. Пальцы дрожали и Ричард отчаянно пытался нащупать спусковой крючок. Ну зачем, ну зачем он согласился идти?! Пот застилал ему глаза и тек по спине, мерзкий, липкий и холодный. Огромный зверь пригнул голову ближе к земле и перевел глаза с синих на черные — прямо в двустволку. Волки чуют страх, говорили егеря. Не смотри ему в глаза — предупреждал Генри. А Ричард нарушал сразу столько главных правил! И до сих пор не стрелял. Желтые глаза снова вернулись в синие и Ричард нащупал крючок. Вот сейчас. Вот сейчас. Сейчас. Утробное рычание донеслось откуда-то из самого недра волчьей глотки и Ричард почувствовал, что вместе с потом по его щекам катятся слезы. Его слуха достигло тихое тявканье. Из-за спины волка показались сначала неуклюжие лапы, затем головы и вокруг волка-отца заплясали маленькие волчата. Маленькие, серые, размером, наверное, с волчье ухо, они кусали хищника за лапы, вытаскивали маленькие языки и дружелюбно смотрели на Ричарда. Без тени злобы. Или жажды крови. Они просто хотели… играть. Как был, Ричард упал на колени, роняя ружье перед могучим зверем и рычание тут же прекратилось. Волк не собирался кидаться на него, понял Ричард. Не хотел сожрать или убить, даже не думал о том, чтобы напасть. Он просто, просто защищал свое потомство. И Ричарду подумалось, что та ярость в глазах зверя означала не столько угрозу, сколько немую просьбу: просто дай нам уйти. Пресвятая Дева, как же страшно, — подумал Ричард и горько заплакал. Сквозь тонну слез он услышал, как возобновилось рычание и как тявканье стало громче, как к этим звукам добавились новые, злые и громкие. Чей-то лай. Чьи-то крики. А, возможно, ему просто показалось. — Стреляй, Ричард! Стреляй! Черт возьми, чего ты ждешь?! Не показалось. Ричард, как во сне, повернулся к врагу спиной и увидел собак. А сразу за ними Петро, который на ходу вскидывал оружие и кричал. За ним бежали остальные. — С дороги, Ричард! Ляг, сын суки, просто ляг! Ричард соображал быстро, однако ему казалось, что целую вечность. Он оглянулся на волка, который уже не просто рычал, а пригнулся перед прыжком, затем на Петро, на ружье. Вскинул руки и… — Нет! Не стреляй! Не стреляй! Петро, нет! Он услышал собачий вой, выстрел, писк, грозное рычание, которое сменилось воплем отчаяния, человеческие крики и свой плач. Тявканье волчат будто только стало громче, а потом снова стало тихо.

***

Ричард получил оплеуху от Петро. И от Генри. И от всех егерей. Точнее, подзатыльник отвесил только главный, а все остальные только поучали его, жестко и строго. — Я же говорил тебе, маленький засранец, видишь зверя — стреляй, не думая. А если бы мы не подоспели? Ты его размеры видел?! Он бы тебя сожрал в один укус и мы тебя бы и не нашли. — Какого хрена ты отстал? Почему не закричал? — Стреляй! Сначала стреляй, потом думай! — Надо было подать нам знак. Слишком мал он еще на таких зверей ходить. — Да просто нужно было его впереди держать, а не позади! Какой кретин позволил бежать ему в хвосте?! — Никогда, никогда так не делай. Стреляешь, два раза стреляешь, потом думаешь. Крики неслись отовсюду, а Ричард просто смотрел на тело огромного зверя, который совсем недавно смотрел ему в глаза, а теперь просто был брошен у порога. Заснеженная шерсть покрылась местами кровью, мощные ребра больше не ходили ходуном. А совсем рядом лежали четыре тельца. — Да он просто щенков пожалел! Они, слышишь, вырастают и становятся зверями. Опасными и лютыми, голодными! — Да! Их вообще лучше в этом возрасте и убивать, чтобы потом невинные люди не гибли. — Глаза! Он наверняка посмотрел ему в глаза. Говорил же тебе, дурак, только не смотри в глаза! Ричард вспомнил, как волчата кусали за ноги отца и так гадко ему стало от того, что он был среди тех нелюдей, которые так просто, даже не задумываясь, постреляли всех, не давая возможности ни уйти, ни спастись… Ричард всхлипнул и егеря по-своему расценили его настроение. Крики сменились добрыми речами. — Да ладно. Не съел — и то хорошо. Просто больше так не поступай. — Петро потрепал парня по плечу, когда увещевания вокруг стихли и все разошлись по своим делам. — Зато какая охота была! Какая дичь. Из этого, который с тобой был, графиня отличный ковер получит. А из того, что мы положили, еще что-нибудь сделают. А волчата… Шапки, наверное. Или рукавицы. Я, знаешь, так испугался за тебя, как увидел тебя с этим зверем. Такой громадный все же, скотина. Я таких и не видал никогда. Эй, ты чего? Мальчик вскочил на ноги и выскочил за дверь прежде, чем успел услышать еще что-то. Он злился на Петро. Злился на всех егерей. Злился на отца, что научил его такому кровавому искусству, злился на графиню, злился на себя, что пошел с ними, что отстал, что не смог остановить. Злился и плакал. Потому что слишком ясно представлял себе картину, на которой несчастная волчица ищет своих детей и не может найти. Когда он отошел достаточно далеко от домика егерей, он вдруг услышал тихий вой. Ричард будто очнулся и завертелся на месте, стараясь отыскать путь назад. Шел снег, так что возвращаться по своим же следам не представлялось возможным. Вой повторился. Ричард в панике начал бежать, не понимая, где он. Кажется, он ушел слишком далеко и здесь он никогда даже не был. И вот, когда мальчик заплакал уже от страха, испугавшись, что больше никогда не вернется домой, он снова услышал вой. И на этот раз совсем близко.

***

Егеря искали Ричарда пока не рассвело. Поначалу Петро не стал бежать за ним, решив, что тот просто хочет проветрится: — Да ну что? Прогуляется — придет. Он же прямо у смерти в зубах был, его не за что винить, я бы тоже сбежать хотел. Однако, когда совсем стемнело, а Ричард не вернулся, он начал бить тревогу и все рассказал Генри. Нельзя сказать, что Генри принял эти слова спокойно: Петро едва не остался без работы. Однако мальчика было необходимо найти. Егеря взяли ружья и подняли уставших собак. Сами до смерти уставшие, они брели в сторону леса, куда их вели собаки, по следам, которые могли учуять только их носы. Кричать не рисковали — ночь была временем хищников, так что лишнее внимание им было ни к чему. Собаки петляли долго, хрипя и фыркая: они тоже не были довольны незапланированным подъемом. Петро шел впереди, сразу за собаками, за ним уже все остальные. До Петро доносились шепотки, но вступать в диалог он ни с кем не спешил. Мальчишки не было действительно долго, пора бы уже и вернуться. Солнце окрасило снег в нежно-розовый цвет и раздражение с усталостью сменились беспокойством. Петро оглянулся через плечо и не увидел их хижины, а, значит, они ушли слишком далеко. Так далеко они не ходили даже на охоту, кажется, они вообще еще не ходили так далеко. А собаки все семенили вперед, возя носами по снегу. Ну где же этот пацан? Неужели ушел так далеко? Наконец, собаки залаяли и ускорили шаг, затем перешли на бег и, крича, егеря кинулись за ними. Петро казалось, что они бежали целую вечность, когда на снегу начал замечать капли крови. Его дыхание перехватило и в ушах зазвенели молитвы, господи, пускай мальчишка будет жив, хотя бы жив. Псы убежали за пригорок и лай сменился отчаянным воем. Егеря, запыхавшиеся и еле живые, взбирались дольше ловких псов. Отмечая кровавые пятна, что становились все больше, они упорно ползли вверх, хотя сил оставалось совсем мало. Наконец, сделав последний рывок, они забрались на вершину и замерли. Снег здесь был более кровавым, чем за их спинами. Собаки вели скорбный плач, кто нюхал землю, кто тянул в самое небо, они беспокойно метались по заснежено-красной поляне, посреди которой лежало нечто, что, наверное, когда-то было живым. Псы скулили, их вожак плакал на кровавых ошметках, а Петро не мог пошевелиться. Никто не мог. — Неужели это…? — совсем рядом прозвучал голос Генри, глухой и напуганный. Петро попытался что-то ответить, однако губы слиплись. Одна из собак принесла что-то в зубах и кто-то из егерей присел на корточки, чтобы взять у нее это что-то. Напуганный вздох заставил Генри и Петро обернуться, чтобы тоже охнуть. На снегу, в крови, вся порванная, лежала заячья шапка с черными пятнами. Прямо как та, что была на Ричарде во время вчерашней охоты. Петро наклонился, чтобы поднять шапку и ровно в тот момент, как его спина окончательно выпрямилась, за спинами егерей раздался тихий вой.