Love is like a sin

Соло, может, и не замечает, но он нарывается. Каждый день, каждую минуту. Когда оборачивается медленно, все мышцы спины демонстрируя; когда скользит хитрым взглядом, как бы случайно задерживаясь на паховой зоне; когда усмехается лукаво, полную нижнюю губу языком облизывая и прикусывая, обнажая ровные острые зубы; когда нагибается, поднимая упавшую визитку — и нет бы присесть, но он как будто всем демонстрирует свои стройные ноги и поразительную гибкость. Про ягодицы и говорить нечего — в голове все мысли теряются, стоит только взглянуть на них даже издали. Курякин уже устал терпеть. Пытаться не обращать внимания — безуспешная стратегия. Особенно потому, что Наполеон явно усердствует добиться «Илюшиного расположения»; и — черт возьми! — если Соло ещё хоть раз назовет его «Илюша», да ещё с этим отвратительным американским акцентом, Курякин точно убьёт его... Или нагнёт. Нет — убьёт. — Угроза, ты какой-то нервный в последнее время. Сделать тебе массаж? — улыбается Соло дьявольски обольстительно. Он всегда так улыбается, когда расстёгивает рубашку, обнажая крепкие мышцы груди под курчавыми тёмными волосами. И смотрит всегда прямо в глаза русскому, а во взгляде такой пожар полыхает, что только идиот не поймёт, чего Наполеон добивается. И нарывается он, конечно, специально. — Нет, — не без труда сохраняя ровный голос, отвечает Курякин. Поздно уже делать вид, что увлечён шахматами — Соло по первому короткому подергиванию века понимает, что внимание большевика полностью на него переключается — на его шею, ложбинку между ключицами, маленькие соски. И взгляд по прессу вниз скользит, в очередной раз пересчитывая кубики, пока не спотыкается о толстую пряжку ремня, и останавливается прямо на паху, не обращая внимания на складки немного тесных брюк. — Может, тогда мне сделаешь? — ласково улыбается американец, подлавливая лукавыми голубыми глазами слишком задержавшийся на его паху взгляд большевика. — Нет, — повторяет Илья. И уже на автомате устраивается в кресле удобнее, широко разводя ноги, когда Соло короткими плавными шагами подходит слишком близко. — Значит, снова пропустим прелюдию? — наклонившись, шепчет Наполеон, прямо в губы коллеги, оттягивая пальцами ворот его водолазки. Курякин больше не отвечает на подобные вопросы. Вместо этого тянет американца на себя, усаживая на колени, за подбородок голову вздёргивает, тут же впиваясь укусами по нежной коже шеи. Соло уже забыл, когда в последний раз видел свою шею без меток. Габи всё ещё намекает, что лучше бы под длинным воротом эти багровые пятна прятать, но Наполеон неизменно отвечает, что водолазки — удел Ильи. А вот стягивать их с поджарого стального тела большевика — удел Соло. Курякин больше не вздрагивает, чувствуя, как проворные холодные пальцы проскальзывают к телу, лаская твёрдый пресс, ненавязчиво скатывая край к верху. Только зубами по ключицам проходится, чуть ли не разгрызая кости, и оставляет очередной засос справа, на сгибе шеи. Наполеон хрипло коротко стонет, хватаясь пальцами за соски русского, выкручивая их болезненно — а ведь Илья много раз просил так не делать. В наказание он отнимает руки американца от себя, снимает водолазку через голову — и натыкается на ласковый взгляд и тёплую улыбку, которые каждый раз появляются на секунду, стоит только Наполеону взглянуть на пшеничные растрёпанные — слегка наэлектризованные — волосы. Впрочем, Соло тут же взгляд отводит, руками широкую спину обнимает, прижимаясь грудью к стальному торсу большевика; он в по-русски выразительные глаза в упор смотрит, когда делает очередную безнадёжную нелепую попытку коснуться губами его губ. Курякин останавливает его ладонью. Поцелуи — табу, как бы Наполеон ни пытался украсть хоть один. — Я понял, — невесело усмехается американец, с жаром целуя прилегающую к его губам ладонь. — Тогда не заставляй меня ждать, — хрипло отзывается Илья, взглядом указывая на свой стояк. Соло поднимается с коллеги, чтобы быстро стянуть брюки с бельём и отбросить их куда подальше (зачем только так старательно выглаживал стрелки пару часов назад?); в это же время Курякин расстегивает свои штаны, приспуская с трусами до середины бёдер, только чтобы обнажить член. Наполеон думает, что обязательно отпразднует день, когда увидит голые колени и икры русского. Он возвращается обратно, в крепкие руки, уже скользящие вниз по спине, чтобы схватиться за ягодицы. Соло радуется, что в этот раз хотя бы будет видеть лицо большевика — настоящая роскошь. Очередные укусы обрушиваются на его грудь. Илья не понимает этого безумного инстинкта, заставляющего оставлять свои метки на видных участках белой кожи американца — зато Наполеон понимает. Понимает, почему Курякин ест его глазами, почему до кровоподтёков зубами впивается и синяки оставляет такие, что заживают больше двух недель. Понимает, почему Угроза на руках его из перестрелок вытаскивает, почему подшивает осторожно даже тогда, когда раны не очень серьёзные; почему апельсинами всегда закармливает — очищенными. Понимает, почему большевик злится, когда видит напарника с женщинами. И почему — как сейчас — сосредоточиться на шахматах не может, стоит только Соло рубашку с себя снять. Пальцы Курякина не особо нежно вдавливают в анус, насухую толкаясь внутрь. Хотя кого обманывать — они оба знают, что Наполеон достаточно растянут с прошедших трех часов. Соло думает, что это даже забавно, что между сексом он успевает только брюки выгладить — чтобы снова оставить их валяться на полу как попало. — Можно войти? — у Курякина всегда хватает выдержки задать этот вопрос до начала. Он сделает это, что бы ни съязвил американец в ответ. Это почти такой же ритуал, как вечный наполеоновский смешок «сегодня опять без прелюдии?». Поэтому Наполеон не отвечает. Поэтому Курякин, пристроившись, толкается внутрь, насаживая американца сразу до упора под длинные томные стоны. Соло разгоняется быстро — даже длинные пальцы большевика, до побеления впивающиеся в бёдра, удерживая, не замедляют темпа. Сейчас он сверху, так что может позволить себе вести. Илья понимает это так же отчетливо, поэтому не рычит угрожающе, когда ладони американца хлестко бьют его по кистям, умоляя сбавить силу. Хотя оба знают, что назавтра на бёдрах будут красоваться посиневше-пожелтевшие полосы от стальной хватки русского. Никто уже не смущается, слушая звонкие шлепки ягодиц о яйца. Курякин уже не отшатывается от Соло, как от прокаженного, когда по его бёдрам елозят в нетерпении крепкие белые бёдра американца, и не спихивает его руки больше, когда тот тонкими ухоженными ногтями полосы по спине до крови расчерчивает. А Наполеон уже умеет кончать без рук — только от того, как плотно и горячо заполняет его этот чертов русский, — и ему сдохнуть со стыда хочется. Соло терпит дольше, пока член внутри него не каменеет и Курякин сам не начинает вдалбливаться в него в сумасшедшем темпе, перехватывая инициативу. Наполеон даже узнает это «предоргазменное» выражение лица: четкую хмурую складку посреди лба, невидящий взгляд, сурово сжатые губы — полная концентрация. Американец всего на пару секунд перестает держать себя в узде и тут же, поглощенный слишком сильными движениями члена внутри и хриплым дыханием партнёра в ухо, кончает, еле успев сжать головку в кулак, чтобы не запачкать спермой большевика. А тот, получив полную свободу действий, вколачивается так беспощадно, что у Соло в глазах белые пятна проплывают. — Илюша, пожалуйста, — в меня! — в отчаянии просит Наполеон, сам насаживаясь глубже. И «ш» такое нерусское — свистящее, как кипящий чайник. Курякин не хочет подчиняться этому надломанному голосу, выговаривающему его имя с таким ужасным акцентом, но почему-то обхватывает Соло покрепче за талию и через пару движений, толкнувшись до упора, изливается в растраханную дырку с коротким звериным рыком. Наполеон позволяет себе отсиживаться на коллеге ровно минуту, пока Угроза медленно приходит в себя. Прежде чем получить приказ слезть, Соло сам — с коротким охом снимаясь с члена — встаёт на ноги, с трудом удерживая равновесие. Выдержки хватает только на то, чтоб шальными шагами до кровати дойти и рухнуть в неё без сил. Курякин чуть-чуть тяжелее обычного дышит, и только напряженные красные пятна остывающего возбуждения на лице выдают русского. Соло сам не замечает, что смотрит в его глаза дольше положенного, и образумливается только тогда, когда Илья недовольно ворчит: — Не смотри на меня так, ковбой. Я не виноват, что ты влюбился. Соло тяжело. Сердце стучит ненормально. Он заставляет себя закрыть глаза и сосредоточиться на восстановлении дыхания. Он пытается не обращать внимания на шорохи одежды Курякина, пытается не слушать его тихих приближающихся шагов. Но, когда легкое покрывало накрывает его наготу, всё-таки распахивает ресницы, чтобы посмотреть на Илью. Илью, который снова заботится о нём даже в таких мелочах. Когда тот протягивает ему стакан воды, слишком внимательно разглядывая свежие укусы и синяки на теле американца, Соло невесело возвращает в ответ: — Не смотри на меня так, большевик. Я не виноват, что это взаимно. Курякин молча садится на пол, опираясь спиной об кровать. Наполеон все-таки позволяет себе несколько раз погладить мягкие пшеничные волосы, прежде чем отвернуться. Засыпая как всегда в одиночестве, они не вспоминают о том, что было сегодня. Разве что совсем чуть-чуть. И никто не признается, что ему холодно одному, и не позовёт другого. Оба знают, что за эти чувства когда-нибудь придётся заплатить. Только бы не завтра.