Можно и без музыки

      — Брат меньшой захаживал, за цацки справлялся, — с порога оглашает Соломонс повестку дня.       Шелби не выражает заинтересованности, даже не поднимает глаза на вошедшего гостя. Газета перед ним не вздрагивает, руки продолжают с той же элегантной небрежностью придерживать пропитанную табачным дымом и чернилами бумагу.       — И… Что ты сказал ему?       — Что я сказал ему? Хм-м… Как есть сказал, что фуфло полное! Что ж я должен был сказать? Должен был пиздануть за мил душу, мол, вещица бесценная, чтобы не травмировать его нежные уши? Эге, брат, у нас так дела не делаются.       Алфи без стеснения безразличием к его персоне занимает место — не напротив, а рядом — за столом. Хозяйский стакан с виски отодвигается в сторону размеренным движением руки, не выпускающей сигареты. Будто бы молча мирится с присутствием. На деле — ждет следующего шага.       За ширмой звенит посуда и шелестят голоса. Оттуда реет проспиртованной духотой и дешевыми папиросами, самокрутками с махоркой рабочего люда. Дух общего зала настойчиво есть, но за мутно-матовым стеклом, за нерушимой деревянной стеной. Внутри — пространство особое, личное. Официальное. Как будто в банковской конторе. Только вот в банке тебе навряд ли нальют, и в банке тебе точно не стоит опасаться того, что клерк вскроет тебе глотку. Тут, по сути, тоже — территория для дел, а не крови, как-никак — но лезвия все же ненавязчиво блестят из-под козырька кепки, словно бы небрежно брошенной на стол.       Дым удавом выползает из-за газеты, стелется по столу, словно почву ощупывает, ищет, где тонко. Соломонс молча смотрит на его сизую поросль вдоль столешницы. Думает, отчего же она вверх, к потолку не ползет. Все тут иначе, все по-шелбивски.       Когда спрашивают, Алфи просит виски. Когда приносят, до комичного дотошно просматривает на свет, затем ставит стакан на стол — не пьет, будто из солидарности с едва пригубленной выпивкой в стоящем по правую руку Томми стакане.       Шелби часто моргает, но виду не подает, что ему наскучило и непонятно.       Из-за ширмы льется чистый, теплый свет бурно кипящей жизни. В нее что-то ненароком бьет. То ли тело, то ли мебель. Может, случайное плечо или каблук. Шелби вздыхает.       Соломонс чему-то ему одному ведомому хмыкает — мол, ясно все — глядя на стакан. Затем деловитым движением подхватывает его, чуть покачивая в пальцах, и, глядя поверх кристально чистого стекла расфокусированным взглядом, делает отрывистый глоток. Издав знающий полухрип-полухмык, кивает и ставит на место.       Томми косится в его сторону. Газетная бумага звучно, ломко шуршит, когда он складывает ее вдвое.       Соломонс молча кивает, глядя перед собой. Томми даже не поворачивается в его сторону — косится устало, прикрыв глаза. Алфи кивает еще раз, встает и, по-свойски отряхнув колени, стремительно выходит за дверь. Не попрощался даже.       Шелби опускает взгляд и вздыхает. Затем отчего-то легко усмехается.       Газета снова грациозно раскинула крылья перед льдистыми глазами. Томми пытается вчитаться, но не тут-то было: гармония вечера окончательно разрушена. Он закрывает глаза и расслабленно откидывает голову назад, расторопно затягивается тлеющей сигаретой. Затем одним плавным, непрерывным движением поднимается на ноги и так же залпом опустошает стакан. Поднимает со стола кепку, замещает ее газетой.       Шелби выходит из заведения ровно, не поднимая головы, как вдруг краем глаза замечает знакомый силуэт по правую руку. Соломонс стоял в паре шагов, будто бы заинтересованно вглядываясь в задымленное небо над индустриальными просторами.       — Алфи, иди домой! — Томми делает шаг навстречу и машет рукой. — Мне сейчас не до тебя. Завтра заходи, поговорим на свежие головы…       — Да я не по делу — так, дружеский визит и подобное, — мирно тянет Алфи, поворачиваясь к Шелби.       Глядя на бархатистую, мраморно-матовую кожу чужого лица, Соломонс сглатывает. Он отчего-то вспоминает вишневую полосу, что стремительно пресекла гладь белой кожи при первой встрече с Томми.       Томми в первый раз за вечер смотрит на Соломонса в упор, заинтересованно.       — Почему ты пришел ко мне? — Он говорит серьезно и твердо, явно требуя незамедлительного ответа.       Прежде визит Соломонса был словно и не всерьез — как будто курьез механизма какой-то детской игрушки. Резная карусель на полке вдруг ни с того ни с сего пошла, провернулась в оборот, промелькнулась блестящими лошадиными крупами, прозвенела глуповатый наигрыш мажорной мелодии и снова замерла, оставив все прежним. Открестилась от шалости. Так же и Соломонс — ворвался, вторгся, перервал все паутинные узоры привычек, остался хозяином ситуации и вырвался, когда захотел, будто и оставив все прежним. Прибавив только едва тронутый виски на столе.       Алфи смотрит на Томми. В его глазах нет ничего подозрительного — ничего того, что могло бы намекнуть Шелби на причину его визита. Только какая-то неясная тень мелькнула — из тех, что пробиваются у незваных гостей, явившихся без причины и пользы.       — Томми, давай выпьем, — почти с мольбой в голосе бурчит Соломонс. — Где-нибудь в тихом месте. Наедине.       Шелби готов был отказать сходу, только вот последнее слово закрадывается в его уши, отражается чем-то непривычно искренним. Шелби не может видеть в нем просьбу дружественную, он чует подвох, но думает, что Алфи задумал что-то значимое.       Почему-то Шелби ведет Алфи на пристань. Почему-то ему спокойно идти бок о бок с Соломонсом, один на один — почему-то он не думает о том, к чему это может привести.       Почему-то он просто хочет выпить с другом.       Шелби провел Соломонса мимо склада, Шелби не знал, где именно Чарли, но был уверен в том, что не здесь. Шелби провел его к конюшням, Шелби вытащил под небо два стула и ушел за ящиком с хорошим пойлом, но по пути остановился, огладил шею гнедой, что в стойле.       Соломонс остался стоять у пристани, он молча глядел, как Томми ласкает лошадь, и было в этом движении руки столько грубоватой, затаенной нежности, беззащитной открытости и отрады, что Алфи не мог отвести взгляд.       В воздухе было сыро и муторно, отчего-то тяжко и слишком свежо. «Давление, » — думает Соломонс, пока Шелби, присев, отдирает ломом прибитую крышку ящика между двух стульев.       По ту сторону пристани возятся чайки, ветер шатает ободранный шифер крыш. Мутно-бронзовая вода хлюпает и дерет свой окантовочный камень, лодки на ней стучат друг об друга, натягивают привязь свою, будто струны.       Лошадь в стойле перебрала стройными ногами и фыркнула, Томми бросил на нее быстрый, внимательный взгляд.       Соломонс сел, когда Томми выудил склянку. Прошелестев пальто и подошвами, чуть сдвинул стул за спинку и грузно упал на него, протянув ноги в сторону чаек, воды и лодок. Шелби встал, оправил брюки и тоже сел, лицом к конюшне.       Из горла — некрасиво, непрофессионально. Так пьют рабочие после смены, причем паленое или погнанное соседом, боссы пьют иначе — как именно, Алфи с Томми знают. Даже наедине с собой у тебя будет стакан, потому что это — правильно и красиво, это задает тебе свой стиль, это не дает пустить все на самотек. Делать все, как придется — не их метод, потому что когда ты хочешь что-то держать, держать ты должен прежде всего себя самого. Есть различия между людьми с деньгами и деловыми людьми. Когда ты делаешь деньги, ты приобретаешь обязанности.       Из горла — никогда, из горла — это напиваться свиньей и терять контроль. Алфи и Томми пьют для того, чтобы быть в форме. Они не пьют для веселья. Их метод — это стакан и его прозрачное стекло, их метод — это отмеренная доза хорошего солода. Даже один на один с собой. Особенно один на один с собой. Когда вокруг нет наблюдателей, ты строишь свое собственное мнение о себе. Когда ты один, ты должен быть безупречен и честен. Ты должен знать себе цену.       Алфи и Томми умеют пить. Каждый знает о том, что знает другой. Они много раз пили вместе, много раз вели дела, но самое главное — много раз молчали друг с другом.       Поэтому когда Томми достает две бутылки и протягивает одну Алфи, тот принимает из его руки без слова и взгляда.       И пьет из горла.       Томми смотрит на мирно живущего в своем стойле коня. Томми ловит движения его мощных, покатых боков, Томми глядит, как он шевелит ушами и дергает хвостом. За конюшней — заводы, над заводами — серое, дождливое, тяжелое небо, затянутое тучами. Тучи вьются дугами, провисают и плывут — все плывут куда-то на юг, гонимые пасмурным ветром.       Алфи глядит на воду, в которой отражается бликами серое небо, которая блестит ржавчиной в тени и рябит серебром на свету. Алфи наблюдает, как она нервно, но мерно качается, набегая и уходя, как обнажается темная взмокшая полоса набережной и вновь уходит под воду. Он смотрит на лодки с мешковиной внутри. Лодки — они качаются и будто зябнут, они непостоянны и ненадежны. Алфи лодки не любит — качаются себе на воде, носятся из стороны в сторону, переворачиваются и не спасают в непогоду. В отличие от Томми.       Они молчат. Каждый думает о своем, но мысли чужие своих не перебивают. Томми расслабился. Ушла вынужденная недосказанность лидера перед братьями. Томми знал, что Соломонс умен. Он знал, что Соломонс видит его насквозь; он знал, что с ним можно быть честным. Да, Алфи умен. Алфи умен, силен и влиятелен — а еще Алфи очень сильно устал. И ему, наверно, очень хочется, чтобы кто-то был.       Алфи пьет, и ему потихоньку становится тепло. Голова начинает проясняться и легчать, глаза тускнеют.       Шелби пьет, и ему становится хорошо. Ему становится спокойно и мирно.       — Мистер Соломонс, вы танцевать умеете? — его собственный голос звучит разморено и чуждо.       — Дак как ж без патефона-то, без этой, музыки? — Алфи откликается незамедлительно, но как-то рассеянно, не задумываясь.       — Можно и без музыки, — неприкаянно произносит Томми, прикрывая глаза и чуть ведя головой.       — Э-ге, Шелби, знаю я такие танцы. — Соломонс усмехается.       — Ты о чем это? — Томми хмурит брови и напрягается.       — Да ты не серчай, друг, я к тому, что без нее и ладу-то нет, — осекается Алфи, отводя взгляд в сторону.       Шелби молчит. Шелби мыслит медленно в силу алкоголя, но по-прежнему метко в силу своей натуры.       — У нас с тобой разлада не будет, — Шелби встает и протягивает Алфи руку.       — Не стану я с тобой танцевать, Томми, — Соломонс глубоко вздыхает и с сомнением смотрит в чужие глаза.       Шелби держит его взгляд. Шелби смотрит спокойно, уверенно и покорно. Шелби смотрит так, что у еврея сводит нутро и содрогается сердце. Шелби смотрит на него так, будто обо всем знает.       Алфи смиренно принимает протянутую руку, хватает крепко, но медленно, словно проверяет. Словно задает вопрос. А Шелби молча смотрит на него, смотрит так, что Алфи понимает: руки ему недостаточно.       Алфи тянет его на себя, и Шелби идет к нему в руки так ровно, будто только и ждал последнего сигнала. Томми падает на чужие колени, Томми сжимает в ладонях чужую одежду, Томми пальцами чувствует под ней чужое тело. Он рефлексивно, животно тянется ближе к Соломонсу, вдавливается в его бедро пахом и жмется лицом к шее.       Алфи неловко кладет руки на лопатки Томми, ведет вниз, ощупывая его покатую спину. Он растерянно косится на его шею, которая оказалась слишком близко после того, как Шелби лег на плечо Соломонса.       Томми глубоко вдыхает, поворачивая голову в сторону вьющейся шевелюры. Она трогает его нос, ласково щекочет и пахнет дымом, солью и сыростью.       Алфи сам не замечает, как обе его ладони ложатся на чужую поясницу, а голова, будто сама собой, оборачивается в сторону светящегося матовой звездой лица. Он встает, тянет его за собой, валит в душистое, теплое сено под навесом — рядом лошадь невозмутимо фыркает и остается недвижной — он делает все бессловесно, почти вакуумно-бесшумно.       С одной стороны реет жаром коня и навозом, с другой — затхлой сыростью позабытой на днищах лодок воды, а посередине происходит что-то неловкое, но правильное, и кажется, что последовательное. Как будто иначе и быть не могло.       Алфи зарывается губами в шею, его лоб колет сено, Томми вздрагивает от шероховатой бороды, но чужие руки в самой непристойной позиции принимает стойко, покорно. Соломонс стягивает пальто, отбрасывает прочь, кепка Шелби спадает с его головы и распластывается на сене — поверженная, довольственно сдавшаяся.       Томми хорошо. Ему отчего-то приятно ощущение чужого жара за спиной, приятны грубые ладони, что трут и сжимают его кожу, ласкают грубо, жадно вбирают плоть. Ему приятно чувствовать себя в чужой власти — власти, которой он доверяет. Власти, которая знает его и желает его, власти, которая не причинит ему боли.       Соломонс знает, что делает, он знает, как нужно. Он просто не взялся бы за дело, в котором не имел бы опыта. Он обращается с Томми почти уважительно, и тому даже не неудобно оказаться под мужчиной, который работает с ним, как с равным. Или даже чуть выше, чем равным. Соломонс держит его крепко, но непритязательно: не заявляет прав, будто говорит каждым жестом — волен уйти, лишь скажи. И только поэтому Томми остается на месте.       Томми не закрывает глаз — он безропотно следит за чужим лицом, бесстыдно смотрит в чуть пьяные, но не утратившие ясности глаза. Он не чувствует это неправильным — они с Алфи с самого начала оказались на короткой ноге: бескомпромиссно, безвыходно, неизбежно. Они нашли друг друга, нашли друг в друге и обоим не было надобности над этим рассуждать вслух. Это просто было — а хорошо оно или плохо, решать не им. В конце концов, людям, вершащим дела их полета, было глубоко плевать на мораль. Куда выше нее всегда стояла хватка.       Хватка Соломонса уверена: ему нет надобности давить, с ним нельзя быть несогласным. Лишь равный ему достоин чести выбирать, а потому он спрашивает у Томми — негласно, глазами — и потому Томми ему разрешает.       Хватка Шелби выверена и наработана. Он бьет с расчетом и мыслью, его сила — пот и кровь, его власть отбивалась шаг за шагом. Он дается Алфи потому, что Алфи это прекрасно знает.       Соломонс знает, что Томми неудобно, но не предлагает помощь из уважения. Захочет, сам перевернется или ослабит вес своих многочисленных одежд. А все-таки брошенное пальто так и колет глаза — хочется его подстелить, или хотя бы сунуть ему под голову.       Соломонс честно пытается обойтись без нежностей — неужели Томми нужны эти искренности? — но не может сдержаться при виде скупо обнаженных участков кожи. Он сдержанно касается непозволительно бледной кожи, обычно скрытой за слоями одежды, он не может не думать о том, что является, возможно, единственным мужчиной, который видит Шелби с такого ракурса. Возможно — потому что кто его, этого черта, знает. Он трогает Томми будто бы случайно, вскользь, нарочито грубо и небрежно, но дыхание его предательски сбивается при каждом столкновении пальцев с уже подостывшей на холодном воздухе плоти.       Томми все понимает, Томми терпит. Он думает, что не будь все так — он бы позволил, спроси его Алфи — он бы разрешил, начни Алфи открыто делать то, что хочется — ему было бы легче. Томми заводит руку за спину и берет чужую, впервые отводит взгляд. Смотря в сторону, просто кладет на свою поясницу, накрывает ладонью тыльную сторону чужой и кивает. Просто, по-мужски. Как будто одобряет чье-то деловое предложение.       Соломонс незамедлительно, устремленно проходит ладонью по чужой спине — под рубашку, под майку, к самому телу — растопыренной рукой жадно, методично шарит по жару, истинному жару кожи, ведет ее по боку, к груди, прилегает грудью и, тронув пальцами ключицы, наконец жмется губами. Он касается плеча, знает, что это не ощутить через пальто и костюм, но Томми все-таки ловит, оборачивается, подставляет ему лицо, и Соломонс касается его края, у челюсти, бредет обеими ладонями по его груди, целует, мажет, прихватывает тонкую, выбритую кожу.       Его руки на чужой груди, его расстегнутый ремень брянчит снизу, его губы ласкают чужие, принимающие. Томми не против — Томми легко целовать сухие, пропитые и прокуренные губы в окружении жестких вьющихся волос, и Томми вдруг осознает, что хочет, по-настоящему хочет, чтобы Соломонс двинулся дальше. И Томми приподнимается, льнет к грузному, мощному телу над ним, ластится к рукам под своей рубашкой.       Алфи замирает. Ему немного, совсем чуть-чуть страшно, и он совсем каплю колеблется — не знает, что делать какую-то пару секунд. А затем медленно проводит ладонью к впалому животу, второй пересекает грудь, прижимается еще ближе, легко толкается бедрами вперед. Губы перед ним приоткрываются, неслышно вдыхают, и Алфи сводит неясной, но до мурашек приятной судорогой.       Когда Соломонс медленно, чутко подается вперед, Томми расторопно, глубоко вздыхает. Соломонс уже не думает о том, как к нему отнестись: сразу кладет руку на макушку, проходит пальцами сквозь волосы к коже, сжимает и мягко тормошит. Он не двигается, выжидает. Томми не издает ни звука, терпит. Только плечи еле заметно ходят вверх-вниз от подавляемого напряжения.       Алфи гладит его живот под рубашкой, сгибая пальцы и скребя кожу, упоительно вдавливает их в чужую плоть. Томми приятно, но он этого ничем не покажет, и ни за что никому не признался бы. Он только клонит голову навстречу руке, и расслабляется через силу, уверенно двинувшись назад.       Соломонс знает, что ему больно, знает, что это его добро — напускное, но Томми Шелби не стал бы соглашаться на то, чего не хотел. Поэтому Алфи двигается вперед, а тело под ним вздрагивает и вдыхает полной грудью.       Шелби клонит голову назад, выгибается, прикрывает глаза, принимает в себя другого, но отчего-то совсем боле не чужого: своего, близкого, знающего. Ему больно, но на боль Шелби плевать. Он контролирует боль, он чувствует только руку в волосах и инородное внутри. Дыхание у его уха сбитое, тихое, словно сокровенно-трепетное, и от этого ему почему-то хорошо, отчего-то становится приятно и легко.       Алфи льнет губами к чужой шее, начинает медленно, всем телом двигаться, Томми клонит голову в сторону, открывает ему доступ, безропотно подается навстречу. Рука на его животе замерла — держит, подталкивает по инерции, вздрагивает при каждом толчке. Лишь когда ее накрыла другая — разгорячившаяся и твердая, — поверх одежды, осознанно подалась навстречу ей, но была мигом придавлена на прежнее место.       Шелби начал забываться, двигаясь вровень с чужим телом, начал растворяться в тонких звуках и ощущениях, начал забывать все, что нерушимым костяком жило в его голове. То, что происходило было просто, было неизбежно, было будто бы и нужно им обоим. То, что происходило не вторгалось ни в чью жизнь, у этого не было обязательств, у этого не было последствий — как не хватало ему такой непосредственности! Соломонс был в нем, и это, наверно, было неправильно, и этого, наверно, по каким-то причинам быть не должно, но причины эти улетели ко всем чертям, а их места заняли тягучие спазмы мышц и волны разрядов по всем костям.       Их губы не соприкасались — замерли напротив друг друга, сразу же за прижатыми друг к другу щеками, делили воздух, обменивались вдохами и выдохами, периодически сухо сталкиваясь кожистой мягкостью. Глаза Соломонса были закрыты — все его сосредоточенье было в осязаемом, а Томми расфокусировано глядел вдаль из-под опущенных ресниц.       В какой-то момент Алфи несдержанно привалился к чужой спине грудью, та поддалась, и Томми оказался на животе, лицом в сене, но и не заметил того — только вдавливающие его еще глубже в колющую мягкость толчки, что стали быстрее и размашистей, были значимы и отмечались всем его существом. Губы Соломонса оказались на его затылке, нос — в волосах, и, казалось бы, незначительная деталь — тепло чужого дыхания — выбила из легких Шелби явный, озвученный всхлип.       Когда его встряхнуло до сердечного спазма, Томми даже не осознал, что произошло. Его мозг упивался возможностью забытия, принятия того, что происходит без анализа и четкой фиксации по времени и обстоятельствам, а потому то, что он внезапно, без единого движения, распался, иссяк в истоме осталось без малейшего внимания с его стороны. Он просто принял это, как факт. Как и то, что его чуть позже заполнило изнутри чужое, раскаленное семя.       Томми без сил лежал навзничь, а Алфи совсем без зазрения совести его придавил, дыша часто и глубоко. Томми словно спал — лежал так тихо и мирно, что Соломонс и вовсе не ощущал внизу живого тела. Когда он медленно перекатился на спину, рядом, Шелби тоже незамедлительно перевернулся, и на его щеке проступили красным следы ломаных стеблей.       Лошадь в стойле простучала копытом.       Шелби повернулся в сторону Алфи — в волосах закралось сено, оно же забилось за воротник и налипло на одежду. Томми неприкаянно смахнул с его плеча пару соломинок.       — Знаешь такую штуку, семь-сорок? — Внезапно подал голос Соломонс, будто ни в чем ни бывало.       — Не-а…       — А я плясал когда-то!..       — Не верю я тебе, Алфи! — Открыто смеется Шелби, скалясь и собирая глаза сплошь в морщины.       — Это отчего ж? — По-искреннему недоумевает Соломонс и косится на Томми, наивно пуча глаза и приподнимая брови.       — Просто не верю… — Томми внезапно умолкает и смотрит на Алфи с печальной улыбкой.       Алфи понимает, эта печаль не от него. Понял уже, что она в нем всегда — и в горе, и в радости — улыбка эта, сквозь боль.       — Это иногда всем надо, Томми, — Алфи отводит взгляд и отрешенно кивает, подбирая слова. — Это порядок. От этого… легче становится, так?.. И я никому ни слова, даже не думай. Так что…       Алфи обрывается на полуслове и устремляет растерянный взгляд на Шелби, надеясь, что тот его понял.       — Так что ты у меня на подхвате, — кивает Томми.       Томми прикрывает глаза и достает портсигар. Томми думает о том, что этой ночью будет спать крепко.